высокие стелы,
отстроят дома, расчертят и нарекут новые улицы
именами врачей, скрипачей и, конечно же, самых смелых.
Тех, кто по воду ходил далёко с пустыми баклажками,
кто всей душою желал, чтобы хоть дети дожили до мира,
кто вещи стирал в рыжей воде и сушил вверх тормашками
на сквозняках февраля, в лишённых стёкол квартирах.
Не поверишь, но всё же цветут наши розы донецкие
вопреки, словно бы говорят нам, жителям города и завода,
что однажды все уехавшие вернутся на Университетскую
и снова войдут в эту реку, дважды войдут в эту воду.
Триптих
1
Попадая в обстоятельства военного времени, адского места,
оставаясь внутри чернокаменного Донецка,
ты заводишь песнь о семи опалённых нотах
про пацанов в окопах.
Их глаза голубые. Почему-то всегда именно голубые.
Их красивые лица – грязные, усталые, молодые.
Их фигуры шахматные, разница только в цвете.
Они все чьи-то дети.
Чьи-то братья, отцы, дядья и товарищи.
И никто из них не хочет ни в госпиталь, ни на кладбище.
Все хотят вернуться целёхонькими, весёлыми
в свои города и сёла.
2
Все хотят вернуться, даже те, которые сгинули,
даже те, кого некому ждать.
Моя мама говорит,
что сердца у нас теперь заминированные,
как поля заминированные.
Меня спрашивают, почему я не вывезу мать,
ведь она у меня одна,
словно есть те, у кого их две.
У мамы моей есть дом, есть кот, есть кровать,
есть могилы родителей по пояс в траве,
бабушки Надежды
и дедушки Николая.
«Меня могилы держат.
А ещё только в Донецке
я чувствую, что живая».
3
А куда ей ехать?
Матери твоей, матери моей.
В кармане с прорехой
по миру ходят тыщи её детей.
Сидит в селухе,
молится, воду ждёт.
По селухе слухи
носит в горстях народ.
А куда ей ехать,
если нигде не ждут,
а вчера морпехам
выносила жгут.
А сегодня снова
дождь да маета.
А куда ей ехать?
Не. Ку. Да.
Мой папа тоже был пожарным
Мой папа тоже был пожарным —
красивым юношей поджарым.
Рассказывал мне об огне,
чтоб я чуть позже о войне
могла писать его словами.
О том, что у любого жара:
от искры – лижущего жала —
до в рост поднявшейся беды,
когда не хватит ни воды,
ни сил, ни техники, ни пены,
проходит времени немного.
От первых искр до эпилога,
до пламени, в котором всяк
сгорает словно бы сушняк,
сгорает, стало быть, мгновенно.
Как при пожаре время против
играет всех, как дом напротив
эвакуируют под нуль,
как выставляется патруль
и никого не подпускают.
А там, где началось всё это,
десятое несётся лето
в заката грешную печаль,
где был приказ не отвечать,
приказ преступный.
И все теперь мы в этой лодке.
«И будет день, и будут сводки», —
у нас так бабы говорят.
Как страшно, десять лет подряд
внутри пожара, папа.
Минута молчания
Страшно, когда огромные, смелые,
в балаклавах и камуфляже,
с нашивками, которые уже как наколки,
мужчины плачут по-детски горько.
Словно в пять лет, навзрыд,
самим животом.
Слёзы не кровь, их не выйдет жгутом-бинтом.
Нет в ваших аптечках такого средства!
Слёзы текут из детства, где мама и папа,
и Динка – собака, дававшая лапу,
вилявшая чёрным хвостом,
погибла нелепо
в самом конце быстроногого лета.
Мы – дети, и женщины,
и все прочие пятисотые,
за вашими спинами сильными,
за всеми взятыми вами высотами,
с глазами огромными,
наши мальчики,
мы тоже здесь плачем,
свернувшись калачиком.
А с самого передка,
где крови река,
мне только что дозвонился чел,
он тоже горел,
стоял рука об руку с ним под Бахмутом,
мы молчали минуту.
А потом он сказал,
и голос его был жутко спокоен:
«Погиб великий воин».
Он не умер, не умер! Ну что вы носы тут повесили
Он не умер, не умер! Ну что вы носы тут повесили.
Он уехал в далёкую Африку. В Африке весело.
Там песок раскалённый и солнце, поверишь ли, русское.
Да и похер, что жарко, он идёт в камуфле и разгрузке
по бескрайней пустыне и говорит: «Как всё же красивы
твои дикие сонные жаркие земли, Россия».
Он не умер, не умер! Ну что вы тут, в самом деле…
Да не слушайте вы, что одни пустомелят,
а другие молчат, выжидая чего-то там сверху.
Говорят, что нельзя, словно в реку, дважды за ленту.
Потому что река уже будет иной консистенции.
Он летит по пустыне в крылатых персеевых берцах.
Он не умер, не умер! Он просто отправился в отпуск.
Он Харону уже раз пятнадцать показывал пропуск.
А Харон… Что Харон… У него то обед, то шабашка.
Он не любит копаться в чиновничьих липких бумажках.
Потому и летит наш герой и будет летать теперь вечно.
В камуфле и разгрузке, с неиспользованной аптечкой.
Впереди год Дракона маячит
Впереди год Дракона маячит —
мягкая сила Китая.
Под Авдохою Димка Филиппов
роняет Горыныча Змея.
На Тверской снег идёт
и не тает, не тает, не тает.
А в Донецке моя
ясноглазая
