мамка болеет.
С Новым годом,
а счастье пусть будет из старых,
пожелтевших газет,
мишуры, балерин в белых пачках.
Новый год, Новый год —
это время менять аватары.
Под Авдохою Димка Филиппов,
свернувшись калачиком,
как младенчика руку баюкает.
Спи, люли-люли.
Наша хата не с краю
в Донецке трясётся, но держится.
На Тверской снег идёт,
и под снегом спешащие люди
почему-то становятся на мгновенье
похожи на беженцев.
И мне страшно за всех,
за всех моих русских,
и за этих, которые в книжном
толпятся у полок.
И за мамку. За Димку. Я слышу,
как сердце его под разгрузкой
открывает мне тайную тайну:
война будет долгой.
И победа неблизкой,
смотрите, смотрите тверёзо.
Каждый метр вперёд
нам стоит огромных усилий.
На Тверской снег идёт,
а в Донецке последние розы
обрезает близ линии фронта
Ревякина Лилия.
Любые слова теперь лишние, лишние, лишние
Любые слова теперь лишние, лишние, лишние.
Война заправляет здесь всеми и всем.
Мы с Ромкой Канарченко гуляли весной по Текстильщику.
И было нам, кажется, семь…
Семнадцать нам было, весна была мирной и звонкой,
а нынче январь, и мороз, и снова обстрел.
И мама напишет: «В Донецке отчаянно громко».
И мама напишет: «Здесь кто-то опять не успел
укрыться, спастись, добежать, помолиться,
здесь птицы железные в небе – коршуны тьмы.
А сводки, что сводки…
Тридцать в больнице и двадцать восемь мертвы».
Победа
согласно легенде
греческий воин по имени Филлипид
/по другим источникам – Дмитрий Филиппов
из Ленинграда/
выбежал ровно в полдень
/с собою взял мутной воды литр/
из-под Авдохи
/на один выдох полтора вдоха/
в сторону города миллиона роз-слёз
бежал и боялся
что пока добежит —
забудет
но не забыл
да и как такое забудешь
бежал навпростець
гонец
и весть его
словно песнь
из горла рвалась
бежал ровно пятнадцать километров
/ударяй последнее слово на второй слог
так всю жизнь делает моя донецкая мама/
по минным полям заколдованным
по колдобинам
по самому февралю лютому
словно по полю лютиковому
добежал отдышался сказал
русский
солдат
смог
а дальше увал отгул
сказал но замертво не упал
на снег прилёг
и долго смотрел в небо синее чистое южное
безоружное
Знаешь, почему девятого мая
ставят столы именно буквой П под черешнями?
Это сладкая алая буква, с неё начинается
самое нужное слово.
Донецкий рэп
По Донецку на кабрио по коменде.
Я твой Питер, ты моя нежная Венди.
По брусчатке вверх, как в старые времена.
Я менял айфоны, страны и города,
но вернулся, пусть и на две недели,
в наш панельный дом с вечным звуком дрели.
Этот город сам по себе и биток, и текст.
Развелось как грязи в нём поэтесс.
Развелось девичек без чувства слова.
Слушать их стишки – словно есть в столовой.
Рулит массами поэтический общепит.
Не всё то поэзия, что шипит.
Мам, насыпь борща мне тарелку, с горкой.
Как красиво, мама, горят конфорки.
Я давно не видел, как на газу
варят что-то с пенкой в большом тазу.
По Донецку на кабрио по коменде.
Жить везде нормально, были бы деньги.
Прокачу мою Венди по Пушкина с ветерком.
Знаешь, дед мой был заслуженным горняком.
Мой отец был тоже шахтёрской масти.
Я родился, чтобы продолжить династию.
Мать сказала, что только через её труп,
ткнула пальцем в мой подростковый пуп:
«Пока я твоя мать, у меня есть право
не пускать тебя в чёртову чёрную лаву».
Отец запил, дед подливал, но был трезв.
На том и решили, что это не мой крест.
Мам, откуда в донецких женщинах столько силы,
жить в современной брошенной Хиросиме?
Откуда в тебе столько силы, мать,
каждый день умирая, не умирать?
По Донецку на кабрио по коменде,
как в хреновом фильме, в самом его энде,
мы летим с моей Венди по Ильича.
Венди, а выйдешь замуж за рифмача?
По Мск на приколе да по Кутузе[2].
Я твой дядя Коля, тебя не отпустит.
Как бы ни было хорошо в родных краях,
ты захочешь ещё столичный вайб.
Этот город лучший из тех, что ты видел,
здесь происходили все драки с видео,
которые ты на ютубе палил,
и ты захочешь остаться. Ладно, не говори.
И здесь хватает этих без чувства слова!
Но, мама дорогая, здесь такие столовые.
И наши всегда уважали Донбасс,
много кто поехал, кто-то так и остался.
Всем тем, кто дрался, большой респект.
Канаю Джамбо на Ленинский проспект.
Венди, налей борща мне тарелку, с горкой,
садись рядом, давай хлопнем горькой.
Сначала помянем всех наших, кто ушёл.
После затянем: «Мама, как хорошо».
Вспомни, как летели в Донецке по Ильича
и ты хотела музыканта и рифмача.
Рядом с ГУМом
Рядом с ГУМом,
у витрины магазина с очень дорогими сумками
Путин говорит Сталину:
«Видишь, Отче, какие теперь времена настали,
сплошное потребительство,
не помогают ни смена курса,
ни смена правительства…»
Сталин щурится, раскуривая фальшивую трубку,
говорит: «Хочешь шутку?»
Путин пятится, отвечает, что сейчас ему не до шуток.
«Человек хрупок, – говорит Сталин, – и плутоват.
Помнишь, как во второй четверти двадцатого века
я врубил советского человека
под тысячу ватт».
Как он, себя не жалея,
строил, резал и клеил.
Человек и его
