кювет? А теперь они что, решили нас добить, чтобы мы не мучились?
А чего они так одеты? Все в костюмах, да в белых рубашках… Нет, вон парень молодой без костюма. Но то же в белой рубашке.
Меня о чём-то спросили. Надо бы ответить…
— Не понимаю!
Ко мне сразу обратились по-русски:
— Мальчик! У вас все живы?
Ну, да. В джинсовом комбинезоне, с короткой стрижкой и лицом в крови… Наверное ябольше сейчас похож на мальчика.
— Я не мальчик, а девочка. Меня зовут Маша. Мария. А это мой папа. Анатолий Борисович…
— Вай! Маша-джан! Прости! С тобой всё в порядке?
И что мне ему ответить?
«Нет, *ля. Ни *уя не в порядке. Мы на*бнулись вниз с горы на машине. А сам я весь такой *ля красивый, потому что мне нравится в кустах валяться с окровавленной мордой. И вон у спутника моего поломанного тоже надо бы что-то спросить. А то у него как раз с мозгами сотрясение случилось и поговорить ему п**дец как охота. Ну а машину мы же каждый день испытываем на прочность сталкивая в пропасть с горной дороги… И вообще, машине нашей теперь похоже звиздец пришёл полный…»
И что из этого мне ему сказать?
— Цавт танем. Что я говорю. Прости! Я весь взволнован. Этот (незнакомое слово), машину ваш толкнул. Я его (незнакомое слово)…
Я попытался прервать его речь, но это было практически невозможно. Он говорил на русском, вставляя армянские слова, и совсем переходил на армянский, обращаясь к своим. Но наконец-то он выдохся, и я обратился к нему, стараясь говорить как можно более вежливо:
— Помогите нам с папой выбраться отсюда!
— Да, да, Маша-джан!
Я снова залез в салон нашего погибшего «Запорожца» и умудрился достать с заднего сиденья дорожную сумку. Там были все наши деньги, основная их часть, а под ними лежал мой любимый наган с уже навёрнутым глушителем.
Выбираясь обратно, я прихватил из-под водительского сиденья свои стилеты.
Мне показалось, что мои манипуляции по убиранию ножей в сумку заметил тот самый мужчина, который со мной общался.
Но он ничего не сказал, и сделал вид, что ничего не заметил.
— Где-то оторвался багажник с нашим чемоданом.
— Да. Мы видели его. Он выше лежит.
— В чемодане наша одежда.
— Не волнуйся Маша-джан! Всё ваши вещи соберут. И привезут. Нитка не пропадёт.
— Спасибо!
— Вай, не за что.
Мы тем временем по кустам да малозаметным тропкам поднимались наверх. Оказалось, что не так уж и глубоко мы упали. Просто кувыркнулись несколько раз, поэтому падение казалось таким бесконечным, как полёт в пропасть…
— Простите, я не знаю как к Вам обращаться.
— Зови меня просто… дядя Саркис.
— Саркис-джан. Я теперь не знаю что делать? Мы ехали в Сочи. Там мы должны были встретить наших друзей на вокзале. Они завтра должны приехать… Но теперь…
— Маша-джан! Не переживай! Всё потом. Сейчас вам надо к врачу, а после я решу все проблемы. Главное чтобы вы были здоровы. Это самое главное…
Тем временем мы вышли на дорогу, и я реально офигел. Стояло штук двадцать машин. Или даже больше…
Москвичи, Волги… Причём среди двадцать первых заметно выделялись две чёрные ГАЗ-24.
Была даже чёрная Чайка ГАЗ-13. А ещё рядом стояли два автобуса. Все машины были украшены зелёными и красными лентами. Вокруг было множество народа. Все так празднично одетые. Многие в национальной одежде…
Куда же мы опять вляпались?
Куда? Куда?
Туда…
Что может быть ярче цыганского табора?
Только армянская свадьба.
* * *
Нам с Натаном выделили двадцать первую Волгу и куда-то повезли. Сказали, что к врачу. А колонна свадебного кортежа двинулась дальше. С нами отправили молодого человека. Парень был сильно расстроен. Даже больше. Он чуть не плакал. И это было совсем не забавно. У него было лицо человека, который в один момент потерял всё.
Натана почти сразу же укачало. Машину остановили, и ушибленный в голову музыкант, стал блевать, орошая придорожные кусты остатками переработанного завтрака. Диагноз был налицо. Сотрясение мозга. Симптомы самые те. И глаза у него такие в глядящие одновременно и внутрь себя и в разные стороны… И вот теперь ещё головокружение с тошнотой.
— Надо скорее к врачу. У него сотрясение мозга.
Парень пришёл в себя и пробормотал:
— Да, да…
— А с тобой-то что? — я не скрывал своего раздражения. — Ты вроде с горы в железной машине не кувыркался, а выглядишь, как с нами вместе был.
— Вай! Ты не понимаешь. Я всех подвёл. Я вас чуть не убил. Это была бы не свадьба. Какая свадьба на крови?
— Так это ты в нас врезался?
— Нет… Я в той машине был. Кино снимал про свадьбу. Я всё время водителя подгонял. Давай быстрей, быстрей! А он вот взял и в вас врезался.
— Ну, у него-то своя небось голова на плечах. Он мог бы и не ехать так быстро. Ты-то тут причём?
— И он тоже виноват. Но я… Я камеру разбил. Кино не будет про свадьбу. Как я потом в глаза товарищу Саркисову буду смотреть. Он скажет, что я бесполезный…
— А Саркисов — это дядя Саркис?
— Да. Саркисов Саркис Арменович, второй секретарь горкома. Он кавор на свадьбе.
О, как. Это мы удачно зашли. Выходит, что меня сам второй секретарь горкома под ручку из канавы вытаскивал.
А парень этот как бы так сказать, «потерял лицо». И теперь ему все будут вспоминать ещё долго, как он на свадьбе перед всеми родственниками и солидными людьми облажался…
— Поясни мне: Кавор — это кто?
— Понимаешь, на нашей свадьбе кавор — это главный человек. Как по-русски — отец…
— Ясно. У нас тоже на свадьбах бывает очень важный человек. Говорят или свадебный генерал, или посаженный отец.
Натан закончил свои процедуры, и мы снова поехали дальше. А я продолжил свой допрос:
— Тебя как зовут?
— Тигран.
— А меня Маша.
— Я знаю…
— А ты камеру совсем разбил?
— Да. Вдребезги. Я камеру выронил, когда врезались, а по ней следующая машина проехала.
— И много уже наснимать успел?
— Только зарядил новую катушку.
— А плёнки целы?
— Да. Плёнки целы. И запасные тоже есть. Вот в сумке. Но камера…
— Ну, так найди другую камеру. В чём проблема?
— Ты не понимаешь. Где я прямо сейчас камеру найду? Таких камер как у меня вообще только две в Туапсе. Только у меня и вторая в студии.
— В какой студии?
— Студия местная. Там работает такой мужик. Русский. Сергей Трофимыч. Он фронтовик. На войне снимал. Сейчас
