такая книжка.
Табита снова посмотрела в окно на увенчанную шипами и колючей проволокой стену.
– Нет, – сказала она. – Я не собираюсь бежать. В общем-то, долго здесь я не намерена задерживаться.
Библиотекарша кивнула:
– Я отойду, а вы пока можете осмотреться.
Помимо романов и всякой любовной чепухи, тут было довольно солидное собрание классической литературы и много книг на иностранных языках. Кое-где виднелись корешки трудов по садоводству и ЗОЖ. Сборники кроссвордов и судоку оказались почти полностью исчирканы. Табита достала с полки книгу об Исландии, где ей всегда хотелось побывать. Она положила ее на стол, что стоял в центре зала, и уселась напротив читавшей женщины. Та выглядела лет под сорок, темноволосая с проседью, аккуратно подстриженная. Юбка и крапчатая водолазка. Табите показалось, что это еще одна библиотекарша. Она взглянула на обложку книги – женщина приподняла ее над столом, чтобы было удобнее, – книга оказалась собранием кулинарных рецептов.
– Уж не обессудьте, – обратилась к ней женщина. – Вот, изучаю рецепты, хотя, наверное, в этом месте это кажется глупым.
– А разве это плохо?
– Нет, я просто представляю себе, что я буду готовить, когда выйду отсюда. А вы что читаете?
Табита приподняла свою книгу:
– Про Исландию.
– Ну, это то же самое.
– Да, кажется, правда.
Табита посмотрела на обложку – киты, ледники, первобытная глушь, и все это в тесной тюремной камере! Ее едва не затрясло от тоски по свободе.
– А вы как здесь оказались?
Женщина склонила голову набок и выжидающе улыбнулась:
– Вам интересно узнать, что я совершила?
– Да.
Женщина вдруг замялась.
– Видите ли, – наконец, вымолвила она, – все вышло довольно глупо. Я работала в одной организации, которая вела, скажем так, неправильную финансовую политику. А я вовремя не сориентировалась, а потом уже стало слишком поздно. Руководству был нужен козел отпущения, и тут я как раз и попала им под руку. Повезло, что называется. Вот так… Каждый из нас может сесть в лужу, но я не виновата. Впрочем, все так говорят.
– Да уж, – отозвалась Табита.
– А вы, я вижу, новенькая?
– Это по ошибке, – объяснила Табита. – Но мой адвокат скоро меня вытащит отсюда.
– А как вас звать? Меня, кстати, зовут Ингрид.
– Табита.
– Ну вот, Табита. Первый вам совет… если бы у меня в свое время были советчики… Короче, правило номер один: никогда не спрашивать, кто за что сидит.
– О, простите! Я не хотела… в смысле, я не знала…
То-то Микаэла ощерилась на нее, когда Табита задала ей тот же вопрос!
– Мне-то все равно, – сказала Ингрид, – но многим это не нравится. Правило номер два: если ты считаешь, что тебя посадили ни за что, или на тебя кто-то настучал, – никогда не обращайся за помощью к надзирателю!
– А к кому же тогда?
– Ни к кому. Правило номер три: начальница тюрьмы та еще ведьма, и лучше перед ней не светиться.
– Что-то эти ваши правила не особо вдохновляют.
– Правило четыре: если ты попала в передрягу, то явно это случилось не на школьном дворе.
Табита поморщилась – Микаэла говорила ей о том же. Проклятая площадка оставила незаживающую язву.
– Слабость ни у кого не вызывает чувства приязни.
Судя по всему, это было всё.
– И что?
– Последнее, скорее совет, чем правило. Побольше активности. А, да, кормят здесь крайне паршиво. Выберите себе вегетарианскую диету.
– Да я и так не ем мяса. А вегетарианская еда здесь лучше?
– Не то что лучше, просто она причинит меньше вреда здоровью.
Женщина наклонилась вперед:
– Вам, Табита, нужно все это выдержать. И тогда будет хорошо.
Глава 6
Ее вывели на получасовую прогулку. Тюремный двор представлял собой грязный, отгороженный бетонным забором с колючей проволокой прямоугольник. У Табиты не было перчаток, да и одета она была не по сезону. Но зато хоть не камера, и небо над головой.
Женщины-заключенные сбились в кучку. Многие курили. Табита не стала подходить к ним. Она запрокинула голову, наблюдая, как плывут облака, и судорожно глотнула воздуху, как это делает утопающий.
Идя обратно через центральный зал, Табита заметила ту самую старуху с подагрическими пальцами, которую встретила в первый день, когда направлялась в душ. Старуха бормотала себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь:
– А, кажется, я нашла, что нужно. Теперь они все поймут!
Она полистала свою толстую кипу бумаг:
– Вот, глядите!
Половина листов выскользнули из ее пальцев и разлетелись по полу. Старуха опустилась на колени, чтобы подобрать их, и затем с трудом попыталась распрямиться. Заключенные и охранники прыснули со смеху. Табита шагнула было вперед, чтобы помочь, но тот самый одутловатый надзиратель, что прервал ее разговор с Шоной, оказался на месте первым. Он продел свои руки у старухи под мышками и поднял ее, словно большой куль. Ухмыльнувшись, охранник повертел своим толстым пальцем у виска. Табите жутко захотелось вмазать ему ногой по голени, но вместо этого она улыбнулась старухе и пошла прочь.
– Микаэла? – позвала она в ночи.
Наверху раздалось сонное ворчание.
– Ну что?
– Прости, что спросила тебя, за что ты сидишь. Я не знала, что это неправильно.
Тишина в ответ.
– Так тихо…
– Это потому, что все спят, мать твою. Все, кроме тебя. Ну, теперь и меня тоже!
– Прости, пожалуйста.
Табита смотрела сквозь темноту, слушая, как ворочается наверху Микаэла. Наконец, наступила тишина. Табита слышала, как дышит ее сокамерница, она слышала и свое дыхание. Это была ее четвертая ночь в тюрьме, а через двадцать шесть дней начнется суд, и ее дело будет прекращено. Четыре дня из тридцати, а если в процентном соотношении, то тринадцать и три в периоде. А завтра придет Шона и принесет теплую одежду, книги, бумагу и ручку. Она выдержит все это, превозможет… И все обернется просто дурным сном вроде тех, от которых она вскакивала по ночам вся в поту. Сном, который больше никогда не станет явью.
Но все же в камере было так холодно и темно, а в темноте мысли пронзали ее мозг, словно ледяной ветер, так что сердце ее колотилось о ребра и спирало дыхание. Ей казалось, что она вот-вот задохнется.
Она вспомнила о том, как врач спрашивал о ее настроении, о лекарствах, что она принимала, о больнице, где ей пришлось лежать. Зачем ей надо было говорить об этом, хотя ее слова были и правдивы, но теперь Табита чувствовала себя в какой-то трясине. В бесцветной, опутывавшей трясине, где не было ни горизонта, ни солнца, ни тени. С того самого дня, как она оказалась в
