Читаем без скачивания Антипостмодерн, или Путь к славе одного писателя - Григорий Ельцов

В десятом классе Соловьёв написал свой второй стих, а потом и третий, и четвёртый. Стихи были на разные темы. В принципе Соловьёв не смог бы даже сам ответить на вопрос, о чём его стихи. Ему просто казалось, что его стихи хороши, и всё тут. Также Соловьёв написал несколько рассказов, тоже на разные темы; впрочем, тем у рассказов Соловьёва не было вообще, так же как и сюжетов, зато был, как ему самому казалось, изящный стиль и психология. Соловьёв думал, что он пишет о мыслях и чувствах людей.

Стихи он направил в редакцию одного журнала и, позвонив через месяц, узнал, что его стихи прочитали, но ничего не взяли. И как это огорчило Соловьёва! Неужели в этих редакциях сидят одни дураки, недоумевал Соловьёв. Они могут оценивать по достоинству только один примитив, куда им до серьёзной поэзии. Соловьёва обуяла злость на весь книгоиздательский мир. Ему стало доставлять удовольствие чтение различных комментариев, направленных на оскорбление современных популярных писателей, всех издательств, всей современной российской потребительской культуры. Конечно же, Соловьёв стал ещё больше ассоциировать себя с её величеством Серьёзной литературой. Правда, он читал не сами произведения, а только комментарии к ним.

Что касается рассказов, то их он дал почитать двоюродной сестре Инне. Инна сказала, что рассказы трудно читаются из-за отсутствия композиции и непонятной хронологии.

– Да зачем нужна эта композиция, сюжет, хронология? В Серьёзной литературе всё это не обязательно, – процитировал Соловьёв какого-то комментатора на сайте какой-то электронной библиотеки.

Теперь Соловьёв стал презирать всех писателей, даже из числа классиков, книги которых легко читались. А Инна, которая была первым ориентиром Соловьёва в его путешествии к миру Серьёзной литературы, стала тем, чем была когда-то Маша, – человеком, вкус которого должен являться полной противоположностью вкуса Соловьёва.

В одиннадцатом классе Соловьёв наконец-то определился с тем, куда ему записаться на подготовительные курсы. И выбор его пал на Литературный институт. Ему почему-то было страшно заходить в стены этого здания, когда он шёл записываться. Соловьёв догадывался, что здесь обитают люди, разбирающиеся в русской классической литературе, которую сам он не любил. Но Соловьёв, однако же, не сомневался, что он проявит себя в стенах этого института.

Занятия проходили по вечерам два раза в неделю. Предметами были литература, русский язык, история и так называемая практика, на которой в основном рассказывалась история литературы и изредка давались задания написать что-нибудь на какую-то определённую тему, дабы была возможность поупражняться в писательстве. Больше всего Соловьёв не любил, конечно же, литературу. Его радовало лишь то, что на литературе преподаватель редко его спрашивал по той причине, что в группе было много людей, готовых отвечать на все вопросы. Соловьёв удивлялся тому, что есть так много парней и девчонок его возраста, которые разбираются в русской классике и на самом деле любят её. Ему казалось это ненормальным.

Более-менее легко Соловьёв чувствовал себя тогда, когда проходили «Мёртвые души» Гоголя. И это объяснялось тем, что у Соловьёва была книга, в которой карандашом были написаны подсказки и выделены самые важные моменты; по этой книге занималась его сестра Маша. Отвечая на вопросы преподавателя и выслушивая похвалы в свой адрес, Соловьёв преисполнялся чувством собственной значимости. «Мёртвые души» стали на какой-то момент чуть ли не самой любимой его книгой. И всё благодаря Маше. Но Соловьёв об этом не задумывался.

С практикой Соловьёв тоже не особо дружил, но преподаватель практики был менее строг, чем преподаватель литературы, поэтому Соловьёв не испытывал на практике того страха, который он испытывал, сидя на занятиях по литературе. Соловьёву нравилось в преподавателе практики то, что он всё время повторял, что каждый волен писать то, что захочет, что литература не стоит на месте, что новизна в литературе приветствуется и что есть масса замечательных писателей и поэтов, которые отвергались всеми, но которые в итоге навеки остались в истории литературы, а некоторые даже стали лауреатами Нобелевской премии. Соловьёву слова этого преподавателя казались золотыми. Вот уж кто действительно разбирается в литературе, решил он.

Памятуя о словах преподавателя, Соловьёв во время написания работ не сильно утруждал себя размышлениями, не задумывался о логике повествования, да даже грамматические и синтаксические ошибки исправлял неохотно, находя прелесть даже в них. Однако несколько раз преподаватель указывал Соловьёву на вопиющие недочёты в его работах. Соловьёва это обижало; его так и подмывало напомнить преподавателю, что каждый волен писать так, как считает нужным, и что многие писатели, ставшие великими, подвергались жёсткой критике. Но когда преподаватель указывал Соловьёву на его ошибки, на его лице не было того воодушевления, которое у него было, когда он напутствовал учеников. И Соловьёву казалось, что преподаватель предаёт всех непризнанных гениев и многих лауреатов Нобелевской премии по литературе, которые в глазах Соловьёва стали божествами.

На занятия ходил некий Паша Колосков, который был круглым отличником. Казалось, нет такого произведения ни в русской, ни в зарубежной классической литературе, которого Паша не знал бы. Причём об огромном количестве произведений Колосков говорил в пренебрежительном тоне. Например, когда речь зашла о каком-то нобелевском лауреате, Колосков сказал:

– А то, что он получил Нобелевскую премию, ни о чём не говорит: Нобелевская премия, так же как и все другие литературные премии, всегда обходит стороной самых лучших. А самые лучшие – это, безусловно, те, кого любят все, а не только избранные высоколобые интеллигенты, вернее, люди, которые возомнили себя ими. Но всякие эксперты ни за что в жизни не признаются, что у них точно такой же вкус, как у других людей. Потому что в этом случае люди могут подумать, что академиком-экспертом может стать любой человек, а не только избранный, всесторонне образованный и вообще посланник Божий на Земле. Тщеславие и самолюбование движет всеми этими экспертами. Тщеславию свойственно усложнять наш мир. Да ещё, пожалуй, человеконенавистничество движет всеми этими экспертами, наверное, именно поэтому в среде так называемых интеллигентов популярностью пользуются писатели-идеалисты.

Когда Соловьёв услышал эти слова, он поспешил заступиться за тех, рядом с кем он себя видел в своём воображении:

– А что, значит, самые лучшие писатели – авторы всяких детективов? И что, по-твоему, Маркес или Хемингуэй – это плохие писатели?

– Ой, знаешь, ты говоришь стандартные фразы, которые надо произносить в таких случаях, когда кто-то пытается проникнуть в здание индивидуальности интеллигента и обнаружить там пустоту. Я думаю, у тебя не куриные мозги. как у большинства людей из тех, на которых ты хочешь быть похожим, и можешь понять правильно мои слова.

Соловьёву совсем не хотелось ссориться с Колосковым. Ему его слова нравились, хоть он с ними не был согласен. Нравилась ему форма, а не содержание. Соловьёв не сомневался, что Колосков на самом деле отлично разбирается в литературе, и то, что этот отлично разбирающийся в литературе человек обратился к Соловьёву, было приятно последнему. Подумаешь, у них разные взгляды на литературу, но они же оба ходят на подготовительные курсы в Литературный институт, полемизируют там друг с другом, то есть являются частью некоего мира Большой литературы. У Соловьёва просто своя тактика выживания в рамках этого мира, а у Колоскова, возможно, есть своя.

Особенно Соловьёву понравилось то, что Колосков упомянул словосочетание «куриные мозги». Дело в том, что перед практикой было занятие по литературе, и там преподаватель задал вопрос: почему в доме Коробочки среди изображений птиц висит портрет Кутузова? И Соловьёв легко ответил на этот вопрос, так как в его книжке было написано карандашом «куриные мозги». Преподаватель отметил сообразительность своего ученика. Оказывается, ответ Соловьёва запомнился и Колоскову. И то, что Колосков напомнил Соловьёву о его триумфе на уроке литературы, так польстило последнему, что он даже не заметил, что Колосков намекнул на то, что мозги Соловьёва хоть и не куриные, но в его голове пусто.

– И всё же мне кажется, что каждый образованный человек должен читать нобелевских лауреатов, – пытаясь скрыть свою радость, сказал Соловьёв.

Колосков на это не стал ничего отвечать. Он вообще как-то смутился; казалось, что он сожалеет, что начал этот разговор. И Соловьёв посчитал, что из этого спора именно он вышел победителем. Ему не могло прийти в голову, что Колосков смутился оттого, что понял, что у Соловьёва слишком низкий духовный и культурный уровень и вести с ним разговор о чём-либо серьёзном бессмысленно. После этого занятия у Колоскова поубавилось желания ходить дальше на подготовительные курсы, а вот Соловьёв, наоборот, воспрянул духом. Ему показалось, что мир Большой литературы, частью которого он хотел быть, стал ближе к нему после этого занятия. И это только начало.