Читаем без скачивания Похоронное танго (Богомол - 6) - Алексей Биргер

А как выпрямился, так мне совсем дурно стало. Прямо над могилой стоит женщина и с ехидным каким-то прищуром меня рассматривает. То ли подошла она так неслышно, то ли и не таилась особенно, а это я в отключке был.

И как мне её описать? Совсем молодая деваха, в белом костюме - брючки, пиджачок, все как литое сидит - пиджак расстегнут, и кремовая блузка видна, а сама она из себя красавица писаная, волосы как золото, и золото это сверкает на солнце, в глазах будто море плещется, а вся её стать... Ну, прямо Царевна Лебедь, честное слово!

И вот, эта красавица, продолжая разглядывать меня, будто насекомое какое, достает сигареты, раскуривает одну - и дорогущие они у нее, видно, эти сигареты, потому что на меня сразу таким ароматом повеяло, какого в наших краях в жизни не бывало - и вроде даже слегка улыбается. Но молчит.

И я молчу. Я одно соображаю: красавица или не красавица, а свидетель она, что я мертвое тело не на положенном месте нашел, и теперь эту мою находку не утаишь, на два метра дальше могилу быстренько выкопав...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

А потом она заговорила.

- Ты знаешь, кто это? - совершенно спокойно спросила она.

Ни охов, ни возгласов, ни даже сочувствия мне, что я влип - будто каждый день свеженькие трупы в земле находят.

Я так растерялся перед этим её спокойствием, что ответил одним словом, как есть:

- Знаю.

Она кивнула и опять замолчала. От аромата её сигареты у меня голова кружилась. Потом она поглядела на часы.

- Сколько у тебя времени?

- Часа три, - ответил я.

- Тогда копай дальше.

- А с ней-то... - я совсем очумел. - С ней-то как быть?..

- Выкопаешь, оттащишь в сторонку, в те кустики. Потом, когда работу закончишь, сгоняешь домой за тачкой... Ведь тачка у тебя есть?

- Есть, - пробормотал я.

- Вот и отлично. Тачку возьмешь и мешок побольше. Мы её в мешок запихнем и ко мне отвезем, на участок, будто ты мне мешок картошки продал.

- А где ж он... ваш участок?

- Вон там, - она махнула рукой в сторону поля и дальнего перелеска. Я понял, что она имеет в виду. В той стороне, километрах в полутора от нашей деревни, в глубь от берега, было несколько старых домов, проданных под дачи, где только летом люди жили. Промеж себя мы это место так и называем: "Дачный Хутор". Я о нем подробней ещё скажу, о том, как он на две половинки делится. Мне, как и многим мужикам, доводилось там шабашить, и теперь я пытался представить, в каком доме она живет, ведь мне её никогда раньше видеть не случалось. А она продолжила. - Да ты копай, а то опоздаешь к сроку. И не бойся, труп не гнилой, в руках не развалится, и вонять не будет.

И эту фразочку выдает с таким же ледяным спокойствием. Как будто, действительно, мешок картошки доставить ей велит.

Ну, мне её предложение, в общем-то, на руку, отпадает вопрос, что делать с телом, поэтому я беру лопату и копаю дальше. А в голове нехорошая мысль: и почему она так озабочена тем, чтобы этот труп получить? Может, она сама несчастную "таджичку" и перезахоронила? Но нет, я бы заметил, что бугорок могилы кто-то потревожил, ведь бугорок и осесть успел, уплотниться, и травой всегда зарасти. И потом, у тела такой вид, будто померла "таджичка" чуть ли не сию минуту.

Я копаю - и мне все хуже становится. Во-первых, всякие сомнения отпадают, что "таджичка" померла совсем недавно - ну, день-другой, не больше. Так кого ж мы тогда три месяца назад хоронили, в закрытом гробу? Не даром, видно, крышку гроба при прощании не открывали. Но тогда, выходит, её родственники знали, что не их племянница там лежит? Так почему ж это потребовалось скрывать от всех? Словом, вопросы копятся.

А во-вторых, видно все больше становится, что не своей смертью "таджичка" померла - и жуткой смертью. Нос у неё сломан, и по всему телу такие следы, будто её сигаретами прижигали, а уж что ещё - этого я и говорить не буду. И только губная помада ярко сияет на синюшном лице, да лак на ногтях.

- А красивая деваха при жизни была, правда? - задумчиво произносит моя новая знакомица, с таким же холодным интересом, как и прежде, разглядывая покойную. - Ладно, вытаскивай её да беги за мешком и тачкой.

Легко сказать - "вытаскивай". Я к ней и прикоснуться боюсь. Но есть в глазах этой девки, что стоит над краем могилы, что-то такое, что я, как кролик, и пикнуть не смею. Кое-как подхватил "таджичку" под мышки, вытащил из ямы и отволок в кусты. А сам, инструмент подхватив, за тачкой бегом. Только разок оглянулся - и вижу, что девка с золотыми волосами присела на лавочку возле одной из оград и очередную сигарету раскуривает. Медленно так раскуривает, будто думает о чем-то.

Хорошо, моих никого дома не было. Все как раз на огород ушли, там и картошку окучивать надо, и вообще дел по горло. А то бы, как увидели мое бледное лицо с выпученными глазами, я бы расспросов не избежал, и уж не знаю, как бы выкручивался: бабы, они всегда неладное чуют, и если пристанут, будто с ножом, то не слезут, пока все из тебя не вытрясут. А мне об этом деле никому нельзя рассказывать - ну, просто ни одной живой душе, уж это я понимаю.

Схватил я тачку, схватил мешок для картошки - и бегом на кладбище. Потому как, понимаю, эту красотку, что меня ждет, подводить нельзя, она из тех, кто потом из-под земли достанут... Как "таджичку", которая ей зачем-то понадобилась. А мне ведь и не спрятаться никуда, все меня знают, вон он, мой дом - рядышком. Да ещё такая мыслишка вертится, что, как-никак, кто бы эта красотка ни была, а живет где-то рядом, денег у неё куры не клюют, факт, и за такую "шабашку" как, значит, труп перевозить, она мне, конечно, по полной мере отвалит. И заховаю я эти денежки так, чтобы никто о них не узнал. Заначка получится, которой надолго хватит.

В общем, пригнал я тачку, а красотка сидит на лавочке и ждет меня. Такое впечатление, будто и не шелохнулась она, пока меня не было. Увидела меня, на кусты кивает: грузи, мол. Я достал мешок, стал таджичку в этот мешок укладывать. Но нервничаю я, руки малость дрожат, никак не справляюсь. Все-таки дело, мягко сказать, не совсем обычное. И тогда она встала и молча так, спокойненько, малость помогла мне. Одним махом таджичку в мешок в с ногами утрясла и на тачку взвалила. Я только отметил, как белый пиджак на правом плече натянулся и как на шее мускул чуть дрогнул - в точности, как бывает у очень сильных мужиков, когда они играючи тяжелую работу делают. Выходит, ей силы не занимать, и тренирована она что твоя олимпийская чемпионка, если не похлеще, при всей-то её внешней хрупкости. Потому что много ли, мало ли, а с пятьдесят килограмм в таджичке имелось, а в красотке, я говорю, напряжения промелькнуло не больше, чем в здоровом бугае. Совсем интересно мне стало, кто она такая.

- Так куда везти? - спросил я, сперва открыв рот, чтобы совсем о другом порасспрашивать, но отложив в итоге все прочие вопросы на потом. Не к месту они сейчас, подумалось мне.

- Иди за мной, - просто говорит она и направляется по тропинке через поле - по той, которая не в сторону от реки, а как бы чуть наискосок к ней, и выводит к перелеску на холмах таких пологих и к ложбинке между ними: к тому месту Дачного Хутора, словом, где "старые дачи" стоят, как мы их называем. То есть, я говорил ведь уже, что и на этих Старых Дачах немало новых хозяев появилось, но они сами по себе старые, а Новыми Дачами мы называем те коттеджи, которые как грибы после дождя выросли, по обе стороны реки, где у реки самое узкое место, между двумя затонами, и где даже моторки не надо, чтобы быстренько на другую сторону сбегать: два взмаха веслами и пожалуйста. Еще на моей памяти в этом месте пешеходный мост был, но своротило его, во время урагана пятьдесят восьмого года (или пятьдесят шестой год это был) - из тех редких ураганов, о которых потом по сто лет судачат. А новый мост налаживать не стали, потому что он вроде как ни к чему. У всех лодки, а если что крупное перетащить надо - корову, там, на другую сторону перегнать или мебель какую свезти, так через три километра автомобильный мост новый, бетонный, а три километра - это не крюк...

Но я опять отвлекаюсь, да? В общем, топаем мы к Старым Дачам, к тем, которые чуть самого хутора не доходя, от которого и все место название получило (раньше, говорили, наверно, "дачи при хуторе" или "хуторные дачи", а потом переделалось, как легче, короче, и удобней), и проходим к ним не по главной подъездной дороге, а по боковой тропинке, которая к тому краю Старых Дач выводит, где дома больше разбросаны, и где один участок с другого хуже просматривается, чем на другом конце, из-за разросшихся деревьев, и где как раз подосиновиковая просека начинается. И выходим мы к дому, широкому и солидному, с большим застекленным мезонином, с запущенным участком, где только центральная тропа расчищена, и где листья, нападавшие за многие годы, под ногами пружинят прелой сыростью и шелестят.

Я как увидел, в какой дом мы завернули, так совсем обомлел. Чудной дом и, если честно говорить, нехороший. Раньше в нем старикан один обитался, с девчонкой, малость мне знакомый, и у него я подшабашивал, да уж несколько лет, как и он пропал, а до того, слухи ходили, что-то совсем отчаянное с этим домом произошло, вроде того, что цельную семью там вырезали, и связываться с этим домом никто не хотел. И вот ведь что удивительно: сколько лет этот дом простоял заброшенным, без ремонта, без присмотра, а хоть бы хны ему. Почти как новенький. Не то, что не просел совсем, а даже все стеклышки целы - словно у местных пацанов, которые во всех пустующих дачах окна бьют, особливо заледенелыми снежками под Новый год (за что дачники, в мае появляясь, их каждый год проклинают, новые стекла вставляя), кто руку отводил, не иначе. Потому что пацанву никак не удержишь, сами понимаете, да и кто будет за ними следить, пока у постоянных жителей со стеклами не шалят? Словом, таким крепким стоит дом, что чудится: есть в нем собственная сила, покруче человеческой, и самообновляется он, или домовой в нем водится, а то и иная нечисть, которой важно, чтобы порядок в хозяйстве был. Конечно, не мешало бы кое-что подкрасить, наличники подновить - так это и у ухоженных домов сплошь и рядом, не найти хозяина, у которого бы до всего на свете руки доходили.