временам рукожопый был, и ничего тяжелее ручки и листа бумаги в руках не держал. Поэт. К соседу обратиться, так это пузырь надо поставить, а бабуля без того концы с концами сводит едва.
«Ну ничего, все исправим-починим, бабуль», — решил Сивый, продолжая осмотр. — «Ты теперь в надежных руках».
В остальном в доме царила уютная атмосфера. Вещи лежали по своим местам, сложены один к одному. Полы вымыты. Все настирано и наглажено. В комнате поверх линолеума лежит палас, без него даже летом босиком не пройти — холодно, аж икры сводит. Сивый припомнил, что палас в конце шестидесятых дед из Азии привёз, куда в командировку ездил.
Домик был действительно крохотный — комнатушка на пятнадцать квадратов, миниатюрная кухонька, да совмещённые ванна с сортиром.
«Не заблудишься», — оглядывался Борис Дмитриевич.
В прежней жизни пространство казалось по обширней, а смотришь сейчас — скворечник и тот больше.
Разувшись, Боря зашёл в зал. Здесь стоял ламповый телевизор «Фотон», который по большому блату подарили бабули по выходу на пенсию. Правда сейчас, как и в прошлой жизни, телевизор не работал, и оказался накрыт тряпкой, поверх которой ютилась галерея славы деда, героя Великой Отечественной Войны и Героя социалистического труда. Медали, фотография молодого мужчины в офицерской форме с орденами. Дед Дмитрий Ефимович Шулько смотрел на своего внука грозным взглядом, словно говоря — мы родину защищали, а такие как ты просрали свою страну.
Тамара Семеновна так и прожила одна всю жизнь. И всегда говорила, что ей никто кроме Димоньки муженька сто лет не тарахтел и она только ему одному в любви клялась.
А вот ни одной фотографии ни отца, ни матери у бабули не нашлось. В прежней жизни тема родителей находилась у Тамары Семёновны под запретом. Любые вопросы внука она сворачивала и только отмахивалась, не желая ничего рассказывать об отце и матери.
«Подрастешь — узнаёшь», — говорила бабуля любопытному внуку, когда тот проявлял интерес.
Вот Боря и вырос, не в курсах, где находятся его родители. Позже, когда он сам стал отцом и успел дважды развестись, довелось нанять частного детектива и выяснить о родителях кое чего, в подробностях. Оно ж дело такое, любопытство гложет. Оказалось, что отца у Бори и не было никогда, а отчество пацан получил от своего деда. Ну а мать… мать выбрала по этой жизни скользкую дорогу и умерла от передоза. Ну хорошо хоть Тамара Семёновна не записала горе папашу в летчики, а мамку в герои социалистического труда. Узнав всю правду, Сивый старую обиду бабуле сразу простил и с темой родителей поставил для себя жирную точку.
Также в зале имелось два спальных места — раскладушка самого Сивого, и софа Тамары Семёновны. Посередине комнаты расположился неуклюжий деревянный стол, грубо сколоченный и накрытый клиенчатой скатертью. На столе таз, в нем пирожки с пылу жару. Бабуля не только женщина аккуратная, но и готовит вкусно. Ноздри Сивого уловили запах печёных пирожков с квашеной капустой, вскруживший голову. Большой поднос, накрытый сверху вафельным полотенцем излучал благовония. Сивый примастился скоммуниздить один пирожок, но бабуля оказалась на чеку:
— Руки мыть, ишь ты! А я чайник вскипачу, — сказала она и скрылась на кухне.
Боря повздыхал, обломившись с кусочничеством и двинулся в ванную. Открыл ещё одну скрипучую дверь на которой вместо замка висел ржавый крючок, покачал головой и щёлкнул выключатель.
Одинокая лампочка с плафоном натужно заискрилась. Свет падал неровно из-за пыли и насекомых, забившихся в плафон. И перед Борей предстала удручающая картина, которую он как-то позабыл по истечению лет, отвык.
Куски дыбящегося кафеля на неровных стенах, рисунок местами истёртый до бела. Отверстия воздуховода забиты несколько сантиметровым слоем пыли и не работают, отчего в ванной запах сырости. Кусок линолеума, брошенный на пол, рваный и затоптанный. На унитазе нет крышки, а краны в известняковом налёте поросли.
Все такое старое и затхлое, что требовало замены ещё лет десять назад.
Заходить внутрь не хотелось, но Сивый переборол себя. Подошёл к раковине, в рыломыльных принадлежностях обнаружил кусок хозяйственного мыла, а рядом с унитазом вместо туалетной бумаги стопку газеток. Это сейчас трехслойная туалетная бумага, а тогда как-то так справлялись. Зацепил ведро воды, за малым не перевернув. Выругался.
Зачем здесь ведро стало понятно, стоило открыть кран. Раковина истошно отрыгнула канализацией и из крана вылилась тонюсенькая струйка ржавой воды. Забыл Боря, что водоснабжением беда, как есть забыл. Чтобы вымыться или смыть дерьмо в унитаз требовалось выходить во двор, к колонке.
Сивый взял ведерко, в котором оказался корчик, полил руки и вымыл куском хозяйственного мыла. Понаблюдал, как пенная мутная водица стекает в отверстие в раковине, тоже забитое ко всем чертям.
«Грустно все».
Если в годы молодости Борису Дмитриевичу казался привычным и обычным такой уклад, то теперь имелось отчетливое понимание — не должно быть так. Мало какая советская семья пережила распад Союза без сложностей, а бабке в одиночку воспитывающего внука пришлось тем более нелегко. Тамаре Семёновне надо низко в ноги кланяться за то, что тянула на шее аболтуса, а не отдала в Детский дом.
Сивый вытер руки и вернулся в зал, где бабуля разливала чай.
Зал пребывал в полутьме — света с улицы явно не хватало для нормального освещения. Сивый щелкнул выключатель, но лампа не сработала.
— Перегорело?
— Оставь, дядя Гена говорит в выключателе дело.
— Дядя Гена? — Боря приподнял бровь, смутно припоминая дядю Гену.
— Ну Лобутько, сосед наш. Обещал прийти посмотреть.
«Ясно», — Сивый посмотрел на старую советскую люстру на потолке. — «Разберёмся, бабуль».
— Ну рассказывай, внучок, как все прошло? — бабуля сложила на стол руки и внимательно посмотрела на Бориса, приступившего к трапезе.
— Пойдёт, ба. Сама как? — спросил Сивый, уминая пирожки. Вкусные такие, заразы.
— Да я что, вот на кухне все утро проторчала, валерианку пила. Думал все от твоем сегодняшнем выступлении, — вздохнула Тамара Семёновна. — А меня Марфа Константиновна успокаивала. Говорит, Тома — у тебя золотой внук растёт.
— У нас телефон работает, ба? — удивился Борис.
— Работает, я ж у Марфы Константиновны заняла на оплату. До пенсии, — женщина тяжело вздохнула. — Как твою сивую черемуху встретили?
Боря плечами пожал.
— Хрен с ней с черемухой, ты мне лучше скажи для дома нужно что? Принести, достать, починить?
Сивый понимал, что задаёт вопрос дебильный по своей сути — для дома нужно абсолютно все, жили они за гранью нищеты, а сломано оказалось все, что только могло сломаться. Но хотелось дать Тамаре Семеновне уверенности, что теперь все измениться в лучшую сторону.
— А ты чего вдруг спрашиваешь,
