– Точно так, ваше величество.
От опытного царедворца не ускользнула озабоченная нотка в словах государя. Что интересно за сим последует?
– Скажи, Константин Петрович… – Александр по-медвежьи тяжело поднялся из-за стола (вскочил одновременно и высокий, вровень с императором, Победоносцев). – Ты молодым себя помнишь? – Взял собеседника под локоть, повел не спеша через кабинет, – Когда в жар и холод бросало от каждой проходящей мимо юбки. А?
Они приблизились к высокому, вровень с полом, окну, встали в простенке между портьерами. За литыми высокими стеклами, расцвеченными морозцем, падал на деревья гатчинского парка бесшумный снег. Весна по обыкновению не торопилась на русский север.
Победоносцев чувствовал, что запарился в вицмундире, хотелось почесаться под тесным воротником. «Ну же, ваше величество, – мысленно торопил он монарха, – объясните наконец ваши иносказания!»
Царь, слава богу, недолго дипломатничал, рубанул по обыкновению сплеча: наследник мается плотью. Угнетенное состояние духа: вял, апатичен, сам не свой… Императрица обеспокоена, вопрос обсуждался на семейном совете.
– Вырос жеребчик…
Ироничный взгляд на воспитателя сына.
– Что скажешь?
Фыркнул в усы, тут же посерьезнел, провел задумчиво пальцем по орденскому созвездию на груди у верного сподвижника:
– Константин Петрович, ты не хуже меня знаешь наследника. Сам он недостаточно решителен. Не нарвался бы на дрянь какую… Займись оным делом немедля. Найди достойную особу. Не мне тебя учить… Доложишь, что и как… Ступай, спасибо за службу. Докладом твоим я доволен вполне…
Поклонившись, Победоносцев скорым шагом пошел из кабинета.
Щекотливое поручение монарха не выглядело по меркам морали описываемого времени чем-то исключительным. Добрачные связи среди молодых (и не очень) представителей царствующей фамилии были в порядке вещей. Афишировать их считалось дурным вкусом, иметь содержанку, любовницу на стороне – едва ли не уставным правилом. Столичная публика и обыватели сплетничали о романах великих князей с кафешантанными танцорками, артистками императорских театров, балеринами, газеты помещали по этому поводу карикатуры, писали фельетоны. Дело дальше не шло, выказывать решительное осуждение великосветским романам мало кому приходило в голову. Что позволено, как говорится, Юпитеру, не позволено быку…
Предпринятые в спешном порядке действия по исполнению императорской просьбы дали на первом этапе неожиданный сбой. Отвечавшая, казалось бы, всем требованиям особа, молодая певица оперного отделения Мариинского театра Е. Мравина, призванная удовлетворить отроческие потребности цесаревича, внезапно заартачилась. Объявила, что обручена, расплакалась в кабинете министра двора барона Фредерикса, обещавшего в случае положительного ответа личное покровительство, подписала, волнуясь, бумагу о неразглашении деликатного разговора и через какое-то время приказом дирекции императорских театров была переведена под благовидным предлогом в Москву.
Пока раздосадованный неудачей Победоносцев решал головоломку с поиском очередной кандидатки, наследник развлекался как мог.
Записи из юношеского дневника Николая:
«Такой массы цыган никогда не видел. Четыре хора участвовали. Ужинали, как тот раз, с дамами. Я пребывал в винных парах до шести утра. Проснулся – во рту будто эскадрон ночевал».
«Мы танцевали до упаду… потом ужинали… легли спать в 3 часа 30 минут утра».
«Вчера выпили 125 бутылок шампанского».
«Не выдержал и начал курить, уверив себя, что это позволительно».
«Мы напились… перепробовали 6 сортов портвейна и напились… мы валялись на траве и пили… осоловели… офицеры принесли меня».
«Очень весело засматривался на ту же цыганочку».
Дальше – больше. Армейский товарищ цесаревича гусар Евгений Волков, провожая как-то вечером Николая в Гатчину, попросил остановиться на минуту возле лавки бижутерии на Кронверкском: вспомнил, что собирался купить в подарок на день рождения сестры какую-нибудь безделушку.
В помещение, тотчас же окруженное конвоем наследника, приятели вошли вместе, стали разглядывать выставленный на полках товар. Полуживой от потрясения тщедушный хозяин, то ли поляк, то ли немец, доставал дрожащими руками вещь за вещью, бормотал не переставая: «Извольте, извольте глянуть…» За спиной у него в это время скрипнула дверь, в помещение проскользнула рыжеволосая девушка в накинутой на плечи узорчатой шали.
– Ах! – только и смогла выдохнуть она, бросив изумленный взгляд на гостей.
Последовавшая за этим сцена чрезвычайно напоминала гоголевскую в финале «Ревизора»: застывшие в вопросительных позах гусары лишились, похоже, дара речи. Опомнившийся первым Волков начал было какую-то приличествующую моменту фразу, но опоздал: девушка, тенью мелькнув вдоль прилавка, исчезла за дверью.
– Сон наяву… – разглагольствовал в санном возке, мчавшем приятелей сквозь вьюжный ночной Петербург, легкомысленный Волков, держа на коленях купленный впопыхах вместе с перламутровой пудреницей не нужный ему ни с какого боку дорожный погребец. – Какой, однако, товар можно встретить нежданно в захудалой лавке! Ты не находишь, Ники?..
Спутник словно бы не расслышал вопроса, всю дорогу до дома был молчалив и задумчив.
Неделю спустя славившийся амурными приключениями Волков вновь подкатил, теперь уже в одиночку, к знакомой лавке. Выбрался, озираясь, из саней, поправил портупею. Что-то необычное привлекло его внимание, шум какой-то, непонятное движение в соседнем переулке. Пройдя осторожно под окнами лавки, он высунулся из-за угла. Представившаяся глазам картина была настолько неожиданной, что он машинально протер глаза: не искрящийся ли под солнцем снег родил фата-моргану? Вдоль деревянного забора с резными воротами гарцевало неподалеку десяток верхоконных в меховых высоких шапках… конвой цесаревича, никаких сомнений!
– Опередил, шельма! – восхитился товарищем Волков, ретируясь по-воровски к ожидавшим его саням. – Ай да Ники, ай да тихоня…
С отроческих лет, до самой кончины Николай Второй вел дневник, сохранившийся до наших дней, многократно издававшийся, часто цитируемый. Не отягощенный глубокими раздумьями, не блещущий стилем, он изобилует подробностями приватной жизни последнего русского монарха на протяжении нескольких десятилетий: чем занимался в такой-то год, день и час, что съел за обедом, как себя чувствовал перед отходом ко сну или, напротив, проснувшись поутру после обильной гусарской пирушки, с кем беседовал и по какому поводу, в кого влюблялся, как протекал любовный роман, чем завершился. Правдивый по-своему, имея в виду характер общественного положения автора, конспект текущих событий дня: не каждый на его месте доверил бы бумаге и такую открытость.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
