Так вот, в правдивом этом (насколько подобное вообще возможно) дотошном жизнеописании нет, как ни странно, и намека на короткий по времени, но чрезвычайно болезненный роман Николая с дочерью петербургского крещенного лавочника-еврея. Первый в его жизни роман с женщиной, не считая двух романтических увлечений: кузиной-ровесницей Викторией Уэльской и княжной Ольгой Александровной Долгорукой. Есть предположение, что сведения о связи с «жидовкой», как тогда выражались, в дневнике наличествовали, но позже в силу неведомых обстоятельств были вымараны рукою автора. Не сохранилось имени рыжеволосой возлюбленной, не известна дальнейшая ее судьба. Зато известны благодаря сохранившемуся в архивах полицейскому рапорту обстоятельства их последнего свидания. Снятую анонимно квартиру в районе Крюкова канала, где они встречались, шпики засекли довольно быстро. В один из вечеров любовное гнездышко окружила команда переодетых полицейских во главе со столичным градоначальником фон Валем.
Прижимая к боку папку с высочайшим предписанием, в «двадцать четыре минуты» (так именно начертано было рукой Александра Третьего) выслать девицу и всех ее родственников вон из столицы, фон Валь взбежал по лестнице, позвонил в дверь.
Разыгралась драматичная сцена.
– Только переступив через мой труп, вы сможете прикоснуться к ней. Это моя невеста! – заслонял близкую к обмороку возлюбленную Николай. – Извольте немедленно покинуть помещение!
– Ваше высочество, у меня приказ, – возражал, стоя на почтительном расстоянии от царственной особы, тщедушный фон Валь.
Требованию грозного батюшки все же пришлось покориться. Единственная уступка, которую выторговал у отца прощенный Николай, – выехавшая с семейством в неизвестном направлении девица получила некую долю отступного для устройства на новом месте. Велено было также не преследовать опальную семью.
Можно только гадать, как далеко завели бы наследника терзания юношеской плоти, не раздайся однажды в кабинете Победоносцева телефонный звонок от задействованного в секретную акцию директора императорских театров Ивана Александровича Всеволожского:
«Ваше высокопревосходительство! Кажется, нашел…»
В упоминавшемся уже дневнике Николая есть запись от 23 марта 1890 года: «Поехал в коляске на Елагин остров в конюшню молодых лошадей. Вернулся на новой тройке. Закусывал в восемь часов. Поехали на спектакль в театральное училище. Были небольшие пьесы и балет. Очень хорошо. Ужинал с воспитанницами».
Туманная, согласитесь, связь между пьесой с балетом, трапезой с воспитанницами (после недавней закуски) и фразой «очень хорошо». Впечатление, что наследник престола страдал в ту пору неумеренным каким-то аппетитом.
Секрет на самом деле прост: выздоравливающий после неудачно завершившегося романа молодой мужчина познакомился на выпускном спектакле – случайно, как думал, – с необыкновенной девушкой, которой немедленно увлекся. «Очень хорошо», конечно же, не о трапезе – о душевном состоянии, в каком он пребывал, воротясь в Аничков дворец, записывая перед сном в дневник события прошедшего дня.
Исполненная по воле царствующего монарха сверхдоверительная акция обернулась одной из знаменитейших любовных историй нашего времени.
2
Итак, 23 марта 1890 года, пятница. У Мали Кшесинской – выпускной экзамен по хореографии. С утра она в лихорадочном возбуждении: примеряет в спальне под присмотром матушки и сестры костюм, в котором будет танцевать, пробует у зеркала позиции.
– Удобно, Малечка? Как подмышками? Дышится свободно?
Она вскидывает кисти рук.
– Хорошо, как будто.
– Сделай пробежку… Нет, все в порядке. Можешь снимать…
Господи, как медленно тянется время! С ума сойти! Через несколько часов ей предстоит выступить… страшно подумать! – перед государем и членами царской семьи. Его Величество, по сообщению министерства двора, выразили желание лично напутствовать на пороге самостоятельной жизни молодое пополнение русской сцены. Есть предположение, что высокие гости останутся на ужин с выпускниками. От одной мысли об этом холодеет душа…
Она бродит бесцельно по комнатам, садится к роялю. «Ми-фа-соль-ля-си… – раздается в тишине гостиной, – ля-соль-фа-си…»
Мелодия, не покидающая ее ни на час, которую она слышит даже во сне. С того незабываемого вечера в Мариинке, на котором Цукки исполнила в дивертисменте вместе с Павлом Андреевичем Гердтом па-де-де из «Тщетной предосторожности».
Какой это был танец! Публика неистовствовала, кричала от восторга, Цукки вызывали семнадцать раз. На глазах у отбивавших ладони балетоманов она расцеловала партнера, о чем поведали наутро аршинными заголовками все без исключения газеты: ничего подобного на российской сцене доселе не видели.
За кулисами она была представлена вместе с другими выпускницами, танцевавшими в кордебалете, великолепной итальянке. («Цукки видела мое обожание, – вспоминала она, – и у меня долго хранился в банке со спиртом подаренный ею цветок, который потом пришлось оставить в России…») Возвращаясь счастливая домой, она напевала мотив итальянской канцонетты «Стелла конфидента», под которую танцевала Цукки: «Ми-фа-соль-ля-си! Ля-соль-фа-си!..»
– Хороша песня! – обернулся к ней с козел закутанный в тулуп кучер Николай, похожий на снежную бабу. – Лошади до чего бегут споро…
– А? – не до конца расслышала она в свисте ветра, и тотчас внезапная мысль подобно вспышке молнии пронеслась у нее в голове: «Вот же он, мой выпускной танец! Как я раньше не подумала?»
То было воистину счастливое озарение! Парный танец на музыку прелестной канцонетты чрезвычайно ей подходил – с этим согласилось и домашнее жюри во главе с папочкой и готовивший ее к выпускному акту Кристиан Иванович и намечаемый партнер, тоже выпускник, Сережа Рахманов. Поскольку первые ученицы, или, говоря по-современному, отличницы, имели право сами выбирать себе выпускной танец, номер без проволочек утвердило и училищное руководство. Ей придумали очаровательный костюм нежно-голубого цвета с букетиком фиалок на груди, дивно на ней смотревшийся, особенно в движении, когда стройную ее фигурку словно бы обвевало со всех сторон васильковое облако легких тюник…
Несколько недель они до изнеможения репетировали вдвоем – и в школе и у нее дома. Сережа вел себя по-рыцарски: откликался на любую просьбу – продлевал поддержки, помогал при вращениях добавочным «посылом», не реагировал на обидные замечания. Однажды, правда, сорвался: вырвал запальчиво руку, обозвал строптивой дурой, пулей вылетел за дверь – в одной сорочке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
