– Я тебе говорю, что это красный шпион.
– А что он тогда делает здесь?
– Шпионит, – Якименко для убедительности врезал означенному шпиону прикладом.
– По–моему, он сдох.
– По–моему, нет, – Крысюк окатил невезучего прогрессора водой. Лежать на земле было холодно. А вставать не хотелось. Пускай уже стреляют или что там они придумали.
– Все шпионы ищут, где начальство, шифры или деньги. Где тут начальство?
– А это что? – Якименко потряс автоматом.
– Оружие. Стреляет. Хорошо стреляет. Тут такого десять ящиков.
– Сколько он тебе заплатил?
Крысюк молча перевел револьвер на товарища. Лось наблюдал за всем этим безобразием. Шанс сбежать! Но это только в глупых книжонках избитый герой повергает врагов хитрым приемом легко и непринужденно. Тут на четвереньки встать невозможно. Да и куда бежать?
– Денис, ты придурок, прости господи, – Левченко. А тебя–то кто сюда звал? Ты ж в дозоре стоял. А имечко у Якименко ему подходящее. Лось встречал в жизни двух Денисов, и оба были придурки высочайшей пробы.
– Что у нас есть против него? Автомат? Штаны и туфли? У него нет ничего, что бы указывало на его принадлежность к большевикам. У него вообще ничего нет, кроме одежды. И в Москве так не ходят. И в Париже так не ходят.
– Много ты про Париж знаешь! – Якименко жалел о том, что не пристрелил эту легавую гадину в семнадцатом.
– У меня там сестра живет. Двоюродная. Открытки присылает. За француза замуж вышла. Но вернемся к подследственному. Руки у него слишком нежные и белые для пролетариата, загара никакого нет. Обеспеченный горожанин, судя по манере речи. Похоже, действительно студент.
– Студент, студент, – Лось чуточку отдышался. Крысюк слушал внимательно, но матроса под прицелом держал.
– А на кого учишься? – бывший урядник говорил ласково, а вот глядел недобро.
Лось понял, что тут его и застрелят. В безымянной степи, непонятно где и непонятно когда.
– На бухгалтера.
– Хорошо, – Левченко неожиданно цапнул прогрессора за ухо, запрокинул голову назад, – кто главный большевик?
Вот этого Лось не знал. И ляпнул первое, что в голову пришло.
– Щорс.
Левченко разжал пальцы. Матрос прыснул. Крысюк повертел пальцем у виска, сунул наган в кобуру. Похоже, расстрел шпиона откладывался.
– Я тебе казав, что не шпион? – Крысюк глядел победителем.
– То есть мы имеем непонятного человека, с непонятным оружием, с плохим зрением, не знающего элементарных вещей, – Левченко задумался.
– А еще мы имеем пропажу котла вместе с Ременюком. В чем обед варить? Я жратоньки хочу.
– Село, что с него взять. Тут перед носом ходячая загадка, а он про обед думает.
Лось попытался сесть. Сама мысль про обед вызвала у него тошноту. Психопат черноморский, накинулся с кулаками, еще и прикладом по спине добавил. Вот сам теперь обед и вари, и костер тоже сам разводи, хрен я тебе дам, а не зажигалку. И Ременюка тоже сам ищи. А действительно, где он? Сколько можно котел драить? Вчера ничего не подгорело, хлопцы кулеш выскребли только так, он что, утонул? Жалко же человека.
Левченко отвлекся от решения загадки – вот и наш поганец. Без котла. И кому надо ремня хорошего?
– Красные, – Ременюк сполз с седла. Крысюк сплюнул.
Кружат вороны над степью, чуют поживу. Полторы сотни у Терентьева было, все бойцы добрые, гидру контрреволюции только так рубят. Хоть и с потерями, а и пулемет отбили, и ящики какие–то. В одном – винтовки странные, во втором – патроны до них, а в остальных восьми – хлам железный, болты да гайки. Вот те раз. И стоило за них так держаться? Хотя куда с одним пулеметом уйдешь в степи? Вот и жрут их теперь волки. И невесело чего–то Терентьеву. Да еще и дождь зарядил.
Холодно. И больно. И мокро. И давит. Незадачливый прогрессор открыл глаза. Лучше бы он этого не делал. Дождь идет, нога болит, и под мертвяком лежишь. Рукой ему во внутренности влез. С третьей попытки Лось все–таки вылез из–под бедолаги и оглядел поле боя.
Хлопцы, за что вас так? Может, кто–то еще в живых остался? Бывший студент не рискнул встать на ноги, пополз на четвереньках. Хоть не в одиночку на тот свет ушли, красноармейцы тоже лежат. Ой, дергается один. Лось вытащил у незнакомого мертвеца нож из–за голенища, неумело всадил еще живому врагу в шею, рванул на себя. Помер. А не надо было махновцев трогать!
Вот и Ременюк. Верней, то, что от него осталось. Бедный маленький гаденыш. Кто–то изрубленный, понять нельзя. Левченко–урядник, хромая зараза. Хорошо стрелял, троих уложил, на четвертом сам пулю словил. Якименко. Тельняшка точно его, а голова до зубов разрублена. Повезло мужику, не мучился. Никодимов. Лучше б ты и дальше в депо работал, а то опять я в кишки вляпался. Неудачливый прогрессор вытер руку о чью–то гимнастерку. Ни тачанки, ни автоматов. И шансов тоже нет. Если б лошадь какая–нибудь бродила… . На плечо бывшему студенту легла чья–то рука. Лось бы подскочил на метр вверх, если бы для такого остались силы. Зомби ведь не бывает, правда? Всего–навсего Крысюк. Мокрый, злой. Перемазанный кровью. Лось на всякий случай перекрестился. Левой рукой и не в ту сторону. Махновец никуда не делся.
– Хто ще?
Лось только рукой махнул. Собственная кровь мерзко хлюпала в кроссовке. Надо
бы перевязаться чем–нибудь. Футболкой, что ли? Неделю не менял, как бы чего не подцепить. И почему мы аптечку не взяли?
Лось быстро отхватил от более–менее сухой футболки широкую полосу, хороший нож попался, острый, обмотал вокруг голени. На первое время сойдет. Крысюк стоял рядом, опустив голову.
– Идти можешь ? – махновец протянул руку, помог встать с земли.
Стоять было больно.
– Попробую, – бывший студент шагнул. Потом сделал второй шаг. На третьем шаге могострадальная правая нога подвернулась и Лось свалился в ближайшую лужу. Крысюк задумчиво матюкнулся, выловил товарища, поставил на ноги.
– Держись за меня. И молись, чтоб у моей кумы не спалили хату.
– А если там красные?
Крысюк вместо ответа сунул прогрессору под нос наган.
Трава. Лужи. Земля. Доходился. На ногу вообще ступить нельзя. Лужи передвигаются – одна ближе стала, другая дальше. Чей–то сапог, тоже передвигается. Знал бы – ни за что бы не согласился! Прогрессор чуть повернул голову. Все понятно. Крысюк его несет каким–то диким методом. Темнеет уже, как бы волки не напали. С них станется, они в войну всегда плодятся. Будет им сытный ужин.
Лось неожиданно шмякнулся на землю. Уже и хату видать, большую такую. Крысюк достал наган, тряхнул головой, медленно пошел к хате. Вот и смерть наша пришла. Горло бы вспороть, да нож потерял. Он что, возвращается? Да, точно обратно идет.
– Кума шинель нацепила, – махновец закинул нехуденького прогрессора на плечи, – чуть ее не стрельнул.
В хате было тепло. И никто никого не волочил. Да еще и самогонки дали, целую кружку. Сразу легче стало. Бывший студент думал так ровно до того момента, пока кума не занялась обработкой раны. Во–первых, он остался без штанов, потому что Крысюк не вовремя вспомнил, что одежду с пострадавшей конечности срезают, а не снимают. Во–вторых, в дело пошла якась там септика, то есть плеснуть в рану той же самогонки, сколько не жалко, где–то с кружку. После этого горе–хирурги сообразили заткнуть пациента полотенцем, а на чердаке что–то упало.
Лось в полусознательном состоянии грелся под одеялом, лениво прислушиваясь к разговору.
– Ну и где твои антихристы?
Крысюк дожевал гречку, выскреб казанок ложкой.
– Анархисты.
– И где ж они? Попрятались, штаны стирают?
– А твои благородия только и могут, что старух вешать. От пекаря пьяного сбежали.
– Так у него ж бойцов сотня!
– Уже меньше, – Крысюк осклабился.
– А куда ж твои бандиты делись? Что ж ты один пришел? Кто ж у меня последние деньги заберет? Хату спалит? Дочку застрелит?
– Да кто хочешь, тот и сделает. Выбирай – тебе в погонах чи с звездой?
– И де твой батька?
– Если ты про моего, то он утопился. Лет двадцать назад, бо пьяный был в дугу.
– От придет генерал Деникин, он тебе припомнит – помещика, офицеров, и Махно твоего тоже поймает да на площади повесит.
– Это Махно в твоего мужа гранату кинул? Только фотография и осталась. А коврик у тебя тоже не купленный. И стулья с помещицкого дома. Так что рядком висеть будем, если что.
Крысюк потянулся, разомлев от сытной еды. Хоть переночую в тепле. А дальше – как карта ляжет. Пулемет бы отбить обратно. И тачанку. За тачанку тесть прибьет, если его самого никто еще не повесил. Только вот как? Если б это были, скажем, белые, то можно было бы пойти до этого Терентьева, а потом дезертировать обратно. Белые отпадали сразу. Не для того Крысюк офицерье вешал, чтоб им же кланяться. Кума трещала, как агитатор.
