Гвенхивар ненавидела его так сильно, что сама боялась своей ненависти и не смела поднять глаз, осыпая похвалами и подарками. Даже сыновья этой жирной распутной коровы Моргиас не вызывали в ней такой ненависти!
Королева Моргиас безошибочно чувствовала настроение королевы Гвенхивар, умело скрывая удовлетворение от того, что задуманная еще покойным мужем Лотом интрига уже почти не нуждается в дополнительных усилиях. В отличие от тихой и незаметной Гвенхивар первой, дочери Леодегранса, которой приходилось давать соответствующее зелье, лоно этой королевы было мертво само по себе. Моргиас всячески старалась отвести и без того ослепленный ненавистью взгляд королевы от сыновей Лота — ее гаранта на будущее… С лицемерным сожалением она признавала, что-де Гавейн слишком горяч, Гаррет — юн и наивен, близнецы и вовсе не стоят упоминания — и тут Мордрет даст им сто очков вперед… Еще бы, сын Артура!
— Незаконный, — поправляли ее.
— Ну-у… — тут же кто-нибудь многозначительно морщился.
Гвенхивар делала вид, что не замечает слухов, но у нее обидно портился цвет лица.
Мордрет становился все старше, ненависть королевы — сильнее, и не оставляла уже места ни для кого иного. И когда во всеобщей свалке мелькнуло такое похожее на Моргиан лицо, она кричала в исступлении:
— Взять! Взять! — ее ненависть наконец-то нашла выход.
Так же, как позже она кричала мужу:
— Это он! Он! Ваш сын! Это его рук дело! Он хотел опозорить меня! Он сам меня домогался!
И видела — Артур ей не верит…
Но у Ланселота, такого немыслимо благородного, — не было причин сомневаться в своей даме сердца. И Артур, не поверивший жене, — поверил ее любовнику…
Монастырь был маленьким, тихим и невзрачным. Монахи, люди искренние, добрые, но невежественные, изо всех сил пытались помочь Мордрету. Могриан благодарила всех известных ей богов, что им не удалось применить свои умения в полной мере, иначе вряд ли она застала бы сына в живых.
Артур в самом деле не тронул сестру. Артур и Уриенс — два короля, двое мужчин, — поняли друг друга… И приняли решение, которое помогло им избежать возможного конфликта и не нарушить политический союз…
Усланная в отдаленный замок в Корнуолле, Моргиан жила почти в заточении и как не тяжка была неизвестность и забвение, она лишь изредка позволяла себе достать гадальную чашу, что бы увидеть происходящее в Каэр Меллоте. Этого было слишком мало, что бы она могла понять, могла знать и судить, что происходит… Но к чему?
Справившись с горем и вновь обретя способность мыслить, Моргиан была потрясена поступком сына. Он бросился под меч Артура, защищая ее, и она сочла, что имеет право надеяться на примирение с ним… Как оказалось, зря!
Пять лет изгнания память упорно приводила, как тогда, находясь под арестом в своих покоях она ждала его, желая наконец объясниться, уверенная, что он поймет, простит… Долго ждала… Оправдывая тем, что его не пускают. Но Мордрет не появился и позже, и не простился с ней перед отъездом в назначенную Артуром ссылку. Моргиан не получила ответа даже на прямую просьбу о встрече…
Она уверилась, что сын не просто безразличен к ней, но ненавидит ее, и не могла не признать, что дала ему много поводов. Ей оставалось лишь влачить свое пустое существование, — жизнь ее была разбита так же, как и сердце…
Единственное, что еще волновало Моргиан — было пророчество Мерлина. Она ждала беды, поскольку знала, что сама заложила для нее основу…
Беда пришла. Разбуженная ночью ледяной рукой, сжавшей сердце, и едва заглянув в чашу, Моргиан с такой поспешностью собралась и покинула замок, что ее не то что не успели остановить, но даже не успели понять в чем дело.
Она промчалась отделяющие ее от умирающего сына мили с такой скоростью, что рассказы ее вынужденного эскорта о том, что фея Моргана улетела от них по воздуху, не выглядели сказкой.
Рана гноилась, Мордрет метался в жару — ему достался хороший удар. В этом приблуде, — а кто-нибудь знает, где находится Бенвик? — Ланселоту не откажешь, он умеет не только баб портить…
Неся у ложа сына бессменную вахту, Моргиан жалела, что и впрямь не обладает такими способностями, как ей приписывают: она бы точно воспользовалась ими, что бы снести одну хорошенькую головку и еще несколько не в меру ретивых, решивших поймать королеву на горячем.
Возможно, убеждала себя Моргиан, их ничего не связывает, кроме крови в жилах, возможно, он ненавидит и презирает ее, но она не могла позволить ему умереть, если была в силах что-то сделать…
Как же она боялась того момента, когда он очнется! Моргиан измучила себя гадая, что он скажет ей после стольких лет молчания. А правда оказалась проще и страшнее…
Мордрет был просто потрясен, увидев рядом с собой эту женщину — ту, которую он меньше всего мог ожидать…
За прошедшие годы она не то чтобы постарела, но как бы поблекла. А на лице застыли усталость и тревога… А еще она плакала. Сейчас, пока никто не видит — тихо, молча, без криков, как тогда, над телом Акколона. Просто слезы сами текли по щекам, но вот Моргиан спохватилась, промокнула их пальцами и поднялась — Мордрет ощутил у себя на лбу ее ладонь, потом губы…
— Хорошо, хоть жар спал… — пробормотала Моргиан.
Он вспомнил: он в монастыре, куда его отвез Гавейн, после свалки в опочивальне королевы. Он ранен, и ранен серьезно…
И с изумлением он понял, что она все время была с ним, выхаживала его! Не важно, как она узнала о случившемся и как нашла его — она приехала… Сколько раз — давно, еще в детстве, — он мечтал о чем-то подобном, а сейчас просто не смел, не умел верить даже собственным глазам.
— Матушка? — выдохнул он, снова устремляя взгляд на проверяющую питье женщину.
— Слава тебе, Керидвенн! — облегчение ее было почти осязаемым.
Моргиан как-то жалко улыбнулась ему, и тоска в ее глазах — одинаковых у них обоих — была такая, что Мордрет начал подниматься…
И повалился обратно, задохнувшись от боли, вызванной неловким движением.
— Мордрет! — она тут же оказалась еще ближе, рассеяно приговаривая, — Потерпи, сынок… Я сейчас! Потерпи…
Мордрет лежал, прислушиваясь к осторожным прикосновениям, и ему хотелось смеяться и плакать одновременно.
Моргиан получила ответ сразу на все свои вопросы, даже те, которые не решалась задать и себе. Ни презрения, ни ненависти не было в глазах ее сына, но каким же горьким стало отразившееся в них удивление!
Так очевидно было, что он не ждал не только ее появления, но и вообще участия к нему, и в первое мгновение — от слабости ли, от изумления — не смог скрыть, как тронут. Осознание пришло в один миг, и Моргиан готова была биться и выть подобно зверю, оплакивая самую большую свою ошибку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
