Читаем без скачивания Залежалый товар - Робер Бобер

И все же любопытство, кажется, преобладало. Но аромат чая, шум швейных машин, считалки Бетти, песни, звучавшие в ателье, и ночи, когда все затихало, — то, с чем они сжились и что должны были покинуть: это место и эти привычные существа, которых (они понимали!) им больше не доведется увидеть, — будили в них доселе неведомое чувство. Невыносимым было отсутствие выбора. Полгода они жили в лоне семьи, и вдруг все кончилось. От них избавлялись, просто так, чтобы освободить место.

«После нас жизнь будет продолжаться, — думали они. — Будет ходовой товар и „неликвиды“. Другие „неликвиды“, которые через полгода зададут себе те же тревожные вопросы».

Они отбыли при полнейшем равнодушии окружающих. Не было сказано ничего, в чем можно было бы заподозрить сочувствие. А чего, собственно, они ждали, эти жакетки? Хотели увидеть слезы, блеснувшие в глазах Жаклин и мадам Андре? Услышать последний раз, как вместо прощанья в мастерской запоют «Не зная весны», «Месье ожидал» и «Без вас»? «Могли бы, — думали они, — подготовить нас». Тактично и осторожно объявить об исходе. Чтобы они услышали: «Без вас / мне дороги нету, / я искал ваш след / не раз / и не мил мне свет / без вас». Они бы поняли.

Запертые в своей коробке, куда их уложили валетом, они задали себе еще более страшный вопрос. Отбыть — это хуже, чем остаться? Но они отбывали вместе, в одном направлении, значит, они не расстанутся, а это главное — так им казалось.

И все же обстоятельства их отбытия не давали повода к трагедии. Скорее, они втроем были как лицеисты, провалившиеся на июньском экзамене, но сдавшие в сентябре, из-за чего их просто забыли поздравить.

Разумеется, от тревоги им было не избавиться, но если она и не исчезла совсем, то все же поутихла. Да, они позволили унести себя — хотя, мы знаем, выбора у них не было, — скорей всего, потому, что просто предпочитали знать; а любопытство, в результате взявшее верх над тревогой, даже переросло в некоторое нетерпение.

Вскоре их примет другая жизнь. Они станут учиться ее премудростям и узнавать от нее слова, которые, когда их произносят, говорят о том, что там, снаружи.

Когда говорят «метро» или «автобус», что это? А берег моря? На что это похоже? Танцы — тут они кое-что понимали: у них ведь была Жаклин. А деревня? Или туман? Военные? А табачная лавка, где Леон покупает сигареты прежде, чем прийти в ателье? А булочная, где мадам Леа покупает хлеб? А комиссар полиции? А холмы и реки? А Большие Бульвары, где «так много глаз, так много лиц вокруг»? А «Чудо в Милане»[3] — это чудесно! Это и есть кино? И все остальное, чего они и вообразить не могут, потому что слова, обозначающие все это остальное, никогда не произносились.

Они еще слышали совсем близко голоса тех, кого вот-вот покинут, уже зная, что будут другие и им предстоит научиться их узнавать.

И все же, когда они пересекали порог комнаты, их провожала песня. Каким-то таинственным образом она говорила одновременно о том, что сейчас прервалось, и о том, что они вот-вот познают. Эта песня осветила их отбытие. Она доносилась из комнаты Рафаэля.

Когда с утра услышишь ты, как за окном две птицыУже кричат вовсю и не дают поспать,Что попусту опять причину этого искать —На улицу взгляни: весною пахнут дни,И если ты любил, ты все поймешь, ты все поймешь…

Продолжения песни, где говорится про «дальние края, дальше облаков», они уже не слышали. Дверь за ними закрылась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Меня мои ботинки увели

Из школы на войну — без остановки.

Все беды, все края прошли мои

Железные подковки.

9

— Развозим товар, мсье Альбер?

— Надо же! Мадам Симон. Как дела?

— Хорошо.

— Вы все еще у Вейля?

— Да, мсье Альбер.

— А о моей мастерской не сожалеете?

— Дело не в том, сожалею или нет. Вы прекрасно знаете, почему я ушла. Вейль совсем рядом с моим домом. Так что для детей это лучше.

— Ну вы же прекрасно понимаете, что я шучу, мадам Симон. Я отлично знаю, что так лучше для вас.

— А как мадам Леа?

— В порядке… Нет, не в порядке: она хочет, чтобы у Рафаэля была творческая работа.

— Творческая работа? Мой Жан-Клод тоже хочет заниматься театром.

— Нет, Рафаэль занимается не театром, а живописью. Но я против. Потому что художник должен умереть, чтобы это стало доходным делом. А почему ваш Жан-Клод хочет заниматься театром? Он хочет заниматься детским театром?

— Нет, он говорит про потом. Учительница сказала ему, что он хорошо декламирует, поэтому он решил, что, когда вырастет, станет артистом. Особенно утром, когда я бужу его, чтобы вести в школу, — он говорит мне, что хочет потом быть артистом, потому что вечером они играют в театре и поэтому всегда спят до полудня.

Сложенные вместе «Без вас», «Не зная весны» и «Месье ожидал» в какой-то миг подумали, что даже за порогом ателье все друг друга знают. Мадам Симон, усевшаяся рядом с мсье Альбером в автобусе № 20 (Лионский вокзал — Вокзал Сен-Лазар), в прошлом сезоне работала в ателье на улице Тюренн. Когда она ушла к Вейлю, ее сменила мадам Андре.

Очутившись в автобусе № 20 на остановке «Улица Оберкампф», запертые в своей картонной коробке, лишенные возможности увидеть улицу, жакетки понимали, что их восхищение преждевременно. Обступивший их город оказался не тем, о чем они мечтали. Однако и не разочаровал. И поскольку не было возможности изобрести иной контакт с внешним миром, они стали исступленно прислушиваться к тому, чего не видели.

Порой они впадали в отчаяние из-за невозможности понять географию; теперь она состояла из невообразимых звуков, уличных криков, гудков автомобилей — приукрашивая все это воспоминаниями о ранее слышанных разговорах, жакетки представляли себе декорации, среди которых их везли.

Когда объявили остановку «Площадь Республики», мадам Симон, попрощавшись с мсье Альбером, вышла из автобуса, а «Без вас», «Не зная весны» и «Месье ожидал» отправились дальше, на Большие Бульвары — там, почти в самом конце, находился магазин готового платья, обещавший принять их.

С огромным трудом пытались они из того, что слышали, создать верную картину дороги, по которой шел автобус. Потом одна из жакеток, скорее всего «Без вас», напомнила двум другим слова, сказанные Шарлем: «Рабби Акива, — как-то обронил он, — учит, что слушать по-настоящему и внимательно — значит видеть».

Тогда они подумали, что, возможно, это автобусное путешествие есть благо. Одновременно все видеть и слышать было бы, конечно, слишком тяжело.

Они были счастливы от сознания того, что никогда не забудут этот внешний мир; он не был им уготован, его не дозволено было созерцать, но они вслушивались в него с неустанным вниманием. Да, они не забудут его, потому что не умеют забывать. В них установились воспоминания об окружающих богатствах, и это было как в первый день творения. Как идея начала того, чем они будут жить. Большие Бульвары вошли в них своим шумом.

Поскольку никто об этом не говорил, они, разумеется, не видели зелени платанов, которые, от Зимнего Цирка на улице Амело до магазина одежды рядом с «Кафе д’Англетер» на бульваре Монмартр, в отсутствие свежести все-таки давали прохожим немного тени. Они также не видели ни шляпное ателье «Сул», ни ресторан «Ту ва бьен», этот храм еды на бульваре Сен-Дени, ни бассейн «Нептун», где Рафаэль научился плавать. Ни арку ворот Сен-Дени, построенную архитектором Франсуа Блонделем, ни ворота Сен-Мартен, создание которых было доверено его ученику, архитектору Пьеру Бюлле. Они не видели танцевальные курсы, где, освоив кадриль, бостон и мазурку, учатся танцевать танго. А еще они не видели множества террас кафе и пивных, переполненных сидящими за столиками посетителями. Леон, орудуя утюгом, всегда поражался, что среди бела дня так много людей, да к тому же в начале июля они уже обсуждают отпуск на море.

Немного позже напротив театра «Амбигю», где ставили пьесу Франсуа Бийеду «Как жизнь, мусью? Земля вертится, мусью!», недалеко от автобусной остановки «Ланкри-Сен-Мартен» орудовали муниципальные служащие: им было поручено следить за ростом платанов на площади, и они стригли ветки с уже лопнувшими первыми почками. На одной из них оказалось гнездо с недавно появившимися, еще голыми птенцами. Привлеченная лязганьем ножниц, голубка-мать, видя, что происходит, тут же подлетает к гнезду — в отчаянии, с распростертыми крыльями, она пытается проникнуть к своему выводку, теряя силы и испуская пронзительные крики раненой нежности. Тщетно. Рабочие, несгибаемые весельчаки, делают то, за что им платят. Вместе с веткой гнездо падает на асфальт прямо возле массивного постамента, на котором возвышается статуя барона Тейлора, филантропа и благодетеля человечества.