Читаем без скачивания Закат и падение Римской Империи. Том 1 - Эдвард Гиббон

После того, как совершилось его обращение в протестант­ство, Гиббон стал находить жизнь в Лозанне более приятной, чем мог того ожидать по первым впечатлениям. Скромное жалованье, назначенное ему отцом, не позволяло ему принимать участие в удовольствиях и увлечениях его молодых соотечественников, которые разносят по всей Европе свои идеи и свои привычки и взамен того привозят домой разные моды и нелепости. Это стесненное положение укрепило в нем природную склонность к занятиям, направило его само­любие на более блестящие и более достойные цели, чем те, которые достигаются одним богатством, и заставило его ис­кать знакомств преимущественно в менее требовательных и более полезных для него местных кружках. Благодаря бро­савшимся в глаза его личным достоинствам он повсюду нахо­дил любезный прием, а благодаря его любви к занятиям он сошелся с несколькими учеными, которые оказывали ему ле­стное для его лет уважение, всегда служившее для него глав­ным источником радостей. Однако его душевное спокойствие не могло совершенно предохранить его от юношеских увле­чений: в Лозанне он влюбился в девицу Кюршо, которая впоследствии была замужем за Неккером, а в ту пору слави­лась своими достоинствами и красотой; это была привязан­ность честного молодого человека к честной девушке, и Гиб­бон, вероятно никогда более не испытавший подобной привя­занности, с некоторой гордостью поздравляет себя в своих "Мемуарах" с тем, что "он хоть раз в своей жизни был способен испытать такое возвышенное и такое чистое чувство". Родители девицы Кюршо смотрели благосклонно на его на­мерения; сама она (в ту пору еще не впавшая в бедность, в которой она находилась после смерти своего отца), по-види­мому, была рада его посещениям; но молодой Гиббон, буду­чи отозван в Англию после пятилетнего пребывания в Лозан­не, скоро убедился, что его отец ни за что не согласится на этот брак. "После тяжелой борьбы, - говорит он, - я покорил­ся моей участи; я вздыхал как влюбленный и повиновался как сын"; эта остроумная антитеза доказывает, что в то вре­мя, когда он писал свои "Мемуары", ему уже не причиняла большой боли "эта рана, которую мало-помалу залечили время, разлука и привычки новой жизни". Эти привычки, свойственные лондонской светской молодежи и менее рома­нтические, чем те, которые мог бы иметь молодой студент, живущий среди швейцарских гор, превратили в простую за­баву довольно долго сохранявшуюся у Гиббона склонность к женщинам; но ни одна из них не внушила ему таких же чувств, какие он сначала питал к девице Кюршо; в ее обще­стве он находил во все эпохи своей жизни ту приятную ин­тимность, которая была последствием нежной и честной при­вязанности, уступившей голосу необходимости и рассудка, не давая ни той, ни другой стороне повода к упрекам или к злопамятству. Он снова встретился с нею в 1765 г. в Париже в то время, когда она была женой Неккера и пользовалась тем уважением, на которое ей давали право и ее личные до­стоинства, и ее богатства; в своих письмах к Гольройду он игриво рассказывает, как она приняла его: "Она была очень приветлива ко мне, а ее муж был особенно вежлив. Можно ли было так жестоко оскорбить меня? Приглашать меня каж­дый вечер на ужин, уходить спать и оставлять меня наедине с его женой, - разве это не значит ставить ни во что старого любовника?" Гиббон был не такой человек, чтобы оставлен­ные им воспоминания могли тревожить мужей; он мог нра­виться своим умом и возбуждать сочувствие к себе благодаря мягкости своего характера и своей честности, но он не мог произвести сильного впечатления на воображение молодой девушки: его наружность, никогда не имевшая никакой при­влекательности, сделалась уродливой от чрезмерной тучно­сти; в чертах его лица отражался ум, но в них не было ни вы­разительности, ни благородства, а вся его фигура всегда от­личалась несоразмерностью своих частей. В одном из своих примечаний к "Мемуарам" Гиббона лорд Шеффилд говорит, что пастор Павильяр рассказывал ему, как он был удивлен, когда увидел перед собою маленькую хилую фигуру Гиббона с толстой головой, из которой лились самые основательные аргументы в пользу папизма, какие когда-либо приходилось ему слышать. Вследствие ли болезненного состояния, в кото­ром он провел почти все свое детство, или вследствие привы­чек, которые были результатом такого состояния, он отли­чался неловкостью, о которой он беспрестанно упоминает в своих письмах и которая впоследствии усилилась из-за его чрезвычайной тучности, а в молодости не позволяла ему ни совершенствоваться в телесных упражнениях, ни находить в них удовольствие. Что же касается его нравственных свойств, то читателю, вероятно, будет интересно знать, что сам он о них думал, когда ему было двадцать пять лет. Вот какие размышления по этому предмету он вписал в свой журнал в тот день, когда ему минуло двадцать пять лет:

"По наблюдениям, которые я делал над самим собою, я на­хожу, что я склонен к добродетели, не способен ни на какое бесчестное дело и расположен к великодушным поступкам, но я надменен, дерзок и неприятен в обществе. У меня нет остроумия (wit J have none); юное воображение скорее силь­но, чем приятно; у меня обширная и счастливая память; са­мые выдающиеся достоинства моего ума заключаются в об­ширности и проницательности, но мне недостает быстроты взгляда и точности". Только по сочинениям Гиббона можно проверить правильность мнения, высказанного им о самом себе; из этого мнения можно вывести такое заключение о его нравственных свойствах: когда он, так сказать, исповедуясь перед самим собою, признает себя добродетельным, он, ко­нечно, может ошибаться на счет объема, который он придает обязанностям добродетельного человека, но он по меньшей мере доказывает этим, что он сознает в себе готовность ис­полнять эти обязанности во всем объеме, какой он им прида­ет; это, бесспорно, честный человек, который и всегда будет честным, так как он находит в этом удовольствие. Что каса­ется до надменности и заносчивости, в которых он сам себя обвиняет, то все знавшие его впоследствии никогда не заме­чали в нем этих недостатков потому ли, что вследствие его желания отделаться от них они представлялись ему в более ярком свете, чем посторонним людям, потому ли, что рассу­док преодолел их, или же потому, что привычка иметь во всем успех сгладила их. Наконец, что касается манеры де­ржать себя в обществе, то, конечно, любезность Гиббона не могла заключаться ни в той угодливости, которая всегда ус­тупает и сторонится, ни в той скромности, которая доходит до самозабвения; но его самолюбие никогда не выражалось в неприятной форме; желая иметь успех и нравиться, он ста­рался привлекать к себе внимание и успевал в этом без труда благодаря своей оживленной, остроумной и полной интереса беседе; если в его тоне и было что-нибудь резкое, то в этом сказывалось не столько оскорбительное для других желание повелевать, сколько уверенность в самом себе, находившая для себя оправдание в достоинствах его ума и в его успехах. Однако эта уверенность никогда не увлекала его слишком далеко, а в его разговорах был тот недостаток, что он забо­тился о тщательной отделке выражений, никогда не дозволявшей ему сказать что-либо такое, чего не стоило слушать. Этот недостаток можно было бы объяснить трудностью вести разговор на иностранном языке, если бы его друг лорд Шеффильд, стараясь защитить его от подозрения в подготовке своих выражений во время устной беседы, не признался, что даже прежде, чем написать какую-нибудь заметку или пись­мо, он приводил в своем уме в порядок то, что имел намере­ние высказать. И это, как кажется, была его всегдашняя ма­нера писать. В своих "Письмах о литературе" доктор Грегори говорит, что Гиббон сочинял, прохаживаясь по своей комна­те и что он никогда не писал ни одной фразы, пока она не была вполне составлена и приведена в порядок в его уме. Впрочем, он владел французским языком почти так же хоро­шо, как английским; во время его продолжительного пребы­вания в Лозанне, где иначе не говорили, как по-французски, он привык постоянно выражаться на этом языке; даже мож­но бы было подумать, что это его родной язык, не будь у него слишком сильного акцента, какого-то судорожного подерги­вания и некоторых пронзительных звуков, которые оскорб­ляли слух, привыкший с детства к более мягким модуляциям голоса, и тем уменьшали привлекательность его беседы.

Через три года после своего возвращения в Англию он из­дал на французском языке первое свое сочинение "Essai sur l’£tude de la Literature", очень хорошо написанное и полное очень дельных критических заметок. Но в Англии оно мало читалось, а во Франции оно могло интересовать только лите­раторов, потому что разоблачало в авторе талант, способный на более широкие предприятия; светских же людей оно не могло удовлетворять, потому что они редко бывают доволь­ны таким произведением, из которого могут извлечь только один положительный вывод - что автор очень умный чело­век. Однако именно в свете Гиббон желал добиться успеха; общество всегда имело в его глазах большую привлекатель­ность; впрочем, все люди, не имеющие привязанностей и не способные глубоко чувствовать, любят общество, так как для того, чтобы оживить их существование, достаточно салонно­го обмена импульсов и идей, который совершается с такой живостью, что не дает им времени почувствовать отсутствие доверия и искренности. Гиббон хорошо понимал, что для ус­пеха в свете необходимо сделаться светским человеком, и он непременно хотел, чтобы его считали за такого; он, как ка­жется, даже иногда доходил в этом желании до пустого чван­ства. Из его заметок касательно приема, оказанного ему гер­цогом Нивернуа, мы узнаем, что по вине доктора Мати, на­писавшего рекомендательное письмо не так, как следовало, герцог хотя и принял его вежливо, но обошелся с ним скорее как с литератором, нежели как со светским человеком (man of fashion).