Освещённый костром, сидит старый человек. Янтарные тени пляшут по коридору.
Гильом остановился перед этим воспоминанием. Он не узнал старика. Не в пример остальным старик смотрел на стоящего в коридоре Гильома, а может, Гильому только казалось, что смотрит.
На старике фуфайка и вытертые до блеска брюки. Он глядит на огонь. В правом кулаке зажата трубка. Он раскуривает её от щепки.
— Огонь — это жизнь, — говорит он, ни к кому не обращаясь, выпускает изо рта дым, посасывает трубку. — Огонь постоянно меняется. Он стремится вверх, растёт. И вот уже новые языки пламени принимают форму костра. — Старик выпускает дым через ноздри. — Так считали древние греки.
Он отворачивается от огня и смотрит на Гильома.
— И египтяне.
Опять замолкает. Потом:
— Ты знаешь, что у египтян было относительное время? Вечером и ночью часы были значительно короче, чем днём. Распределить в соответствии с этим деления на солнечных часах им было просто. А вот водяные часы доставили им немало трудностей.
Шипит сосновый корень, пахнет горящей смолой.
— Но они и с этим справились. После полуночи у них начинались короткие часы.
Молчание. Дымит трубка.
— Ни одна цивилизация, кроме нашей, не воспринимала время как ровный поток.
Гильом оставил философствующего старика. Он узнал его. То был его отец.
Искрились ледяные глыбы с воспоминаниями. Краски стали темнее, интенсивнее — рубин, смарагд, сапфир.
Что такое воспоминания — единица времени? Чем измеряется жизнь? Часами или тем, что человек пережил, его воспоминаниями?
Лоб Гильома покрылся испариной. Ему хотелось выбраться из этого лабиринта. Но он, спотыкаясь, продолжал идти вперёд, к началу.
Теперь фигуры в ледяных глыбах были видны в другом ракурсе. Словно сфотографированные с земли. Или увиденные глазами ребёнка.
Гильом шёл по своему детству. Он шёл наугад. Яркие вспышки воспоминаний жгли и терзали его. Детские игрушки: плюшевый медведь под грузовиком, обезумевшая кошка в подъёмном кране, электронный калейдоскоп.
Гильом остановился, словно попал в тупик. Впереди начиналась темнота.
Это был конец, своего рода конец. Гильом двинулся вперёд. Последнее, что он увидел, — белые стены, белые халаты, блестящие инструменты, запечатлённые сквозь красную боль. Родильный дом.
Потом всё покрылось мраком.
За окном занимался день. Первые автомобили выдохнули выхлопные газы на ночной снег, по мостовой протянулись чёрные следы. В окнах магазинов замелькали продавцы. Из метро хлынул поток служащих. Большие часы отбивали время прихода и ухода красным, зелёным и жёлтым цветом. К утренним звукам примешался запах завтрака.
Город был словно большой часовой механизм, заведённый на новый день.
ДЮРАНЬО
Когда Дюраньо спускался к остановке автобуса, над посёлком уже стоял изнурительный зной. Дымчатое марево окутало стены домов, покрытых облупившейся серой штукатуркой; над сухой травой по обочинам шоссе висела тонкая мерцающая пыль. Маки на лугу тянули красные головки к небу.
Дюраньо шёл самой короткой дорогой — через задний двор кафе мадам Годо. Собака, лежавшая в тени под лестницей, лениво взглянула на него; поодаль в куче отбросов рылся петух. Когда Дюраньо завернул за угол и вышел на шоссе, он заметил, что у поворота, там, где начинается дорога на Шатильон-сюр-Сен, остановился жёлтый фургон булочника. Оттуда выскочил какой-то человек. Он крикнул шофёру «спасибо», фургон тронулся, и фигура незнакомца исчезла в облаке пыли.
Дюраньо прибавил шагу. В маленьком посёлке не часто встретишь чужого. Облезшая вывеска над дверью кафе мадам Годо давно уже никого не привлекала, а дома были слишком обшарпанные, чтобы ими могли заинтересоваться туристы.
Внизу, у остановки, незнакомец стряхивал пыль с плаща. Плащ был широкий, длинный и, казалось, ужасно жаркий, Дюраньо снова пошёл медленно. Незнакомец производил какое-то странное впечатление. Это был старик с худым, загорелым лицом, от глаз к углам рта тянулись глубокие морщины — словно он привык подолгу улыбаться, а может, щурить глаза и смотреть на солнце.
Старик поднял мешок, лежавший рядом на земле, достал оттуда бутылку и кусок белого хлеба и огляделся, где бы присесть.
— Иди сюда, — позвал Дюраньо. — Вот сюда, на крышку колодца. Мы всегда тут сидим, когда ждём автобуса.
Тут старик впервые посмотрел на мальчика. Осторожно поставив бутылку на покатую крышку, он перенёс туда же мешок и ещё какой-то серый предмет овальной формы. Потом уселся сам, вытянул ноги, подобрал плащ и рукой похлопал по крышке.
— Иди и ты сюда, — сказал он мальчику.
В его голосе послышалась какая-то таинственность. Казалось бы, голос как голос… но нет, в нём, как в резной шкатулке из лаврового дерева, заключалось нечто загадочное.
Дюраньо сел рядом. Больше незнакомец ничего не сказал. Он отпил из бутылки, откусил кусок хлеба и, щурясь, стал жевать. Потом стряхнул с колен крошки и ладонью отёр рот.
Дюраньо испытывал такое чувство, будто он непременно должен что-то сказать.
— Жарко сегодня, — начал он.
— Ты думаешь? — отозвался старик, взглянув на мальчика. Седые волосы упали ему на лоб, и Дюраньо увидел, что кожа у старика совершенно сухая, без единой капельки пота. И плащ, который на расстоянии выглядел таким тяжёлым и жарким, теперь показался мальчику прохладным, словно тень от пальмы. Он поблёскивал, точно покрытый мельчайшими капельками росы.
Старик убрал в мешок бутылку и остатки хлеба, потом наклонился и взял в руки странный предмет в форме груши, который Дюраньо заметил раньше. Предмет был обтянут серой кожей, с виду мягкой, как замша.
Дюраньо больше не казалось, что он непременно должен разговаривать со стариком; они просто сидели рядом и молчали. Старик перебирал пальцами серую кожу футляра и, улыбаясь, поглядывал на мальчика. И — странное дело — сидя рядом с незнакомцем, Дюраньо в это жаркое утро ощущал прохладу.
Сзади, в дверном проёме, раздался шорох. Пластиковые занавески из разноцветных полос раздвинулись, и оттуда выглянула женщина в халате, по-утреннему растрёпанная, с измождённым лицом. Поймав серьёзный взгляд Дюраньо, она снова исчезла в полумраке комнаты.
— Это её колодец, — пояснил мальчик. — Но сейчас-то он ей уже ни к чему, им провели водопровод.
Старик улыбнулся.
— Куда ты собрался? — спросил он.
— В школу. Жду автобуса.
Старик снова замолчал. Но мальчик расхрабрился и, протянув руку, потрогал серую кожу.
— Ой, какая мягкая. Что это?
— Бибаньо, — ответил старик.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
