себе переманил, и разработчиков, и даже эйчара — чтобы вам новых сотрудников сложнее искать было. Вы, кстати, сколько им платили?
Ваня-Гена ответил.
— Это в рублях? — уточнила Мордасова.
— Это в общем. В рублях — по трудовому договору, плюс на криптокошельки в ю эс дэ тэ… — Ваня-Гена забубнил абракадабру.
— В гырмырпырах, короче, — понятливо кивнула Валентина Петровна. — Ну, чтоб ты знал: у Сани они побольше получают. И кофе пьют всегда горячий, потому как хозяйка «Корзинки», — чтоб вы тоже знали, — как раз Санина подружка, Вероника ее зовут. Я думаю, кофейню в нашем доме она временно закрыла по просьбе любимого — чтобы вам тут хуже было. У них беда: они за вами не успевают. Отсюда, собственно, и все проблемы.
— Интернет, электричество, потоп? — быстро сообразил Иваныч и стукнул кулаком по коленке. — Ах, паразиты! Конкуренты проклятые! Затормозить нас хотели, а то и вовсе вывести из игры!
— Но кто предупрежден — тот вооружен! — назидательно изрекла Валентина Петровна, воздев поварешку, как маршальский жезл. — Все, я свое дело сделала. Посуду сами помоете, кастрюлю мне вернете. Товарищ Генеральный, я сегодня пораньше уйду, не возражаете? Я же нынче за троих — и уборщица, и повариха, и следователь… Надо отдохнуть от непрофильной деятельности.
Иваныч явился под вечер. Мордасова ждала его, хоть они и не договаривались. Принарядилась, прическу сделала — не такую, как у Фрекен Бок.
— А нам с тобой премию дали, — сказал гость с порога, помахав белым конвертом. — Мне в гырмырпырах, а тебе вот, держи.
Валентина Петровна не чинясь взяла конверт — заслужила, — заглянула в него и кивнула: достойная оценка!
Иваныч тем временем вытянул из одного кармана плоскую полулитровку коньяка, из другого — большую шоколадку «Аленка», поморгав вопросительно и смущенно.
— Трудно сумочку какую-нибудь завести? В карманах, в твои-то годы, — белочкой цокнула Валентина Петровна, но посторонилась, пропуская гостя в прихожую.
— А что наши годы? Они нас не портят, — рассудил Иваныч, сбрасывая кроссовки и ловко заталкивая ноги в поданные хозяйкой тапочки. — Мы держим марку. Мы же эти… Осколки древней цивилизации!
— Великие и Могучие Атланты, — подсказала Валентина Петровна и захихикала, как девчонка.
За окном румяное солнце выкатилось из черной тучи и прилипло к небесной сини — как видно, надолго. Прекрасный летний вечер!
Марина Крамер
Румба на московской брусчатке
— Я лечу, Кира-а-а! Смотри — я ле-чу-у-у!
Она боялась даже дышать, чтобы неосторожным дуновением воздуха не подтолкнуть его, стоявшего на обшитых деревом перилах балкона седьмого этажа. Все ее тело парализовал ужас, животный страх смерти — не своей смерти — его. «Не надо, Стасик… ну, пожалуйста, не надо!» — билось в голове, но вслух она не могла этого произнести.
На улице бушевало лето, в тихом ухоженном дворике цвели цветы, бережно высаженные местными старушками в разукрашенные автомобильные покрышки, листва дичек под балконами чуть пожухла от зноя, а давно отцветшая сирень уже не выглядела такой нарядной и праздничной.
А Стас все стоял на перилах, балансируя руками, как крыльями… и вдруг начал двигаться по перекладине — бэк-бейзик… спиральный поворот влево… кукарача вправо… «Господи, это же румба… наша коронная дорожка… что же это, мамочки?» — помертвевшими губами прошептала Кира, а он продолжал исполнять вариацию под ему одному слышную музыку — недовернутый спиральный поворот вправо… и неожиданно оступился, оторвался и полетел, полетел вниз, навстречу мокрому серому асфальту…
Крик застрял в горле сухой коркой, и единственное, что смогла Кира, — это заставить себя шагнуть на балкон и посмотреть вниз, туда, где в центре моментально собравшейся толпы лежало то, что буквально секунду назад было родным ей человеком…
Собравшись с силами, Кира вышла из квартиры и медленно пошла вниз. Она понимала — все, торопиться некуда, Стас мертв — ведь не может выжить человек, упавший головой на бетонный бордюр тротуара. И еще почему-то из глубины подсознания выскочила юркой мышкой предательская и чудовищная в своей правдивости мысль: «А ведь так, наверное, лучше…»
Толпа во дворе гудела и перекатывалась, как небольшое озерцо. Молодые мамочки, старушки, проводившие все лето на скамейках у подъездов, бригада дорожных рабочих, перекладывающих во дворе асфальт, — все столпились вокруг распластанного тела худого длинноволосого юноши в стареньких джинсах и несвежей свободной футболке. Вокруг головы его расплылось темное пятно, руки неестественно вывернулись… И только глаза, остекленевшие голубые глаза на изможденном бледном лице казались еще живыми.
— «Скорую» бы надо… — нерешительно произнес кто-то из дорожников, но стоявшая ближе всех к голове парня маленькая старушка перекрестилась и проговорила:
— Нет, сынок, не поможет ему врач. Насмерть разбился парнишка…
— Парнишка! — фыркнула ее соседка, интеллигентного вида бабулька в старой потертой шляпке с маленькой вуалеткой и в кружевных митенках. — Наркоман проклятый! Вся нечисть с района к нему захаживала, притон устроили!
— Тс-с, тихо! Вон девица его идет, — шепнула ей на ухо худенькая девушка с розовощеким карапузом на руках.
Все как по команде повернулись в сторону вышедшей из подъезда Киры. Она брела к месту, куда упал Стас, не видя ничего вокруг себя, кроме темного пятна вокруг светловолосой головы. Толпа зевак расступилась, пропуская ее, Кира медленно опустилась на колени, словно подломилась, не вынеся тяжелого груза. Постояв так пару минут, она упала на спину Стаса и, закрыв глаза, обхватила его руками. Она не издала ни единого звука, не подавала признаков жизни — просто лежала, обняв мертвое тело. Вокруг тоже молчали. Даже та старушка в шляпке и перчатках, что всего пару минут назад с осуждением говорила о Стасе, замолчала и, вынув из потрескавшегося от времени лакового ридикюльчика платочек, поднесла его к заслезившимся глазам.
Дальнейшее Кира помнила плохо — то, как подъехали милиция и «Скорая», а за ней и перевозка. Тело Стаса упаковали в целлофан и положили в салон серой «таблетки», словно толкнули в раскрытый голодный рот злобного чудовища. Дверцы машины захлопнулись, отрезав Киру от Стаса навсегда. Она даже не почувствовала, как врач сделал ей укол, как соседки под руки увели ее в квартиру, не отреагировала на то, что сотрудник милиции взял со стола паспорт Стаса. Ее охватило безразличие, а внутри появилось единственное желание — лечь и уснуть. Уснуть надолго, а еще лучше — навсегда. Потому что завтрашний день не принесет облегчения, а добавит новых проблем с похоронами. А потом придут люди, которым Стас должен деньги… Был должен. Но их вряд ли удовлетворит известие о его смерти — деньги все равно придется отдать, но сделать это теперь вынуждена будет она, Кира. Потому что иначе
