Мимо прошел патруль — двое в касках и с автоматами — определили его взглядами, не остановили, не окликнули, — знают.
Еще раз полюбовавшись ландышами уже в букете, Кареев глянул на часы и, с сожалением вздохнув, двинулся из леса к дороге. У ворот он предъявил пропуск и вошел на территорию базы.
Во дворе на него налетел в смерть испуганный курсант:
— Господин Кареев, вас уже двадцать минут всюду начальство ищут!
— Всего двадцать? — разочарованно удивился Кареев и понюхал цветы.
Полковник Вирт сидел за столом, а Бауэр — в кресле.
— Присаживайтесь, Валентин Николаевич, — любезно предложил Вирт.
Кареев, положив букетик на стол, устроился в кресле напротив Бауэра и спросил подчеркнуто подчиненно:
— Какие будут распоряжения, господин полковник?
— Они готовы? — вопросом на вопрос ответил Вирт.
— В основном — да.
— С завтрашнего дня нам необходимо парашютировать пять групп. Состав каждой из групп: боевик-маршрутник, радист и командир, ведущий стационарное наблюдение. Ждем ваших предложений по комплектованию «троек» с учетом опыта агентов, их потенциальных возможностей, физической и психической совместимости.
— В принципе группы эти существуют. Во всяком случае, для меня. Желательно было бы только кое-что уточнить, конкретизировать...
— Что? — грубо поинтересовался Бауэр.
— Географию их работы. Районы действия групп.
Полковник Вирт надел очки и прочитал по бумаге:
— Первая группа — Сухиничи, Козельск, Белев. Вторая группа — Поныри, Елец, Дивны. Третья группа — Воронеж. Четвертая группа — Оскол Старый и Новый, Валуйки, Касторная. Пятая группа — Курск.
— Курский выступ? — быстро спросил Карссв.
— Да, — сразу же ответил Вирт. — Именно там этим летом будет переломлен ход войны.
Кареев взял букетик и поднялся.
Все шестнадцать сидели на своих местах и молча ждали. Кареев уселся за стол, опять положил букет, в задумчивости размял большим и указательным пальцами усталые глаза и спросил сам себя, не открывая глаз:
— За что я ненавижу красных? Почему мне отвратительна сегодняшняя Россия? — Помолчал и, не получив ответа от шестнадцати, ответил себе сам: — Наша страна, господа, — я надеюсь, что она будет нашей, — бедная страна, и если все в ней разделить на его восемьдесят миллионов частей поровну, то мне, человеку, мечтающему о богатстве, а, скорее, о власти богатства, достанется полтора аршина бязи, пара лаптей и фунт ржаного хлеба. Меня не утешает мысль, что другим не лучше. Напротив, чтобы мне стало лучше, необходимо, чтобы другим было хуже. Я буду добиваться этого. Сегодня каждому из вас будет присвоено первое унтер-офицерское звание германской армии. Тем самым вы становитесь в ряды тех, кому всегда тем лучше, чем хуже красной сволочи. — Кареев стремительно встал и выкинул вперед правую руку: — Хайль Гитлер!
— Хайль! — взревели шестнадцать.
Кареев в последний раз понюхал ландыши.
Ресторан «...» Кареев посетил, будучи изрядно навеселе. Он стоил в дверях зала, слегка покачиваясь с пятки на носок и ожидая, когда подбежит его персональный холуй. Холуй подбежал, осклабился:
—Держу, держу ваш столик, Валентин Николаевич.
—Хайль Гитлер! — произнес Кареев. Вроде бы «добрый вечер» сказал.
— Хайль! — растерянно и громко ответствовал официант.
— Вот так-то! — удовлетворенно отметил Кареев. — Теперь веди меня, Вергилий!
— А вы Данте будете? — поинтересовался официант.
Кареев остолбенел.
-« Суровый Дант не презирал сонета», — пробормотал он и добавил: Я нынче не буду тебя презирать, любезнейший. Все время забываю спросить: как тебя зовут?
—Константином, Валентин Николаевич.
Они добрели до столика, и Кареев уселся.
—Малый графинчик, закуси получше, и чтоб музыка играла «Дунайские волны». Все время и без перерыва, — сказал он, кинув на стол ассигнации.
Музыка играла «Дунайские волны», Кареев опрокидывал рюмку за рюмкой, и так продолжалось долго. Вдруг оркестр замолк на несколько секунд, а потом заиграл задушевное, сопровождая хриплый, но не лишенный музыкального слуха голос, который пел:
Брали русские бригады Галицийские поля.
И досталось мне в награду
Два кленовых костыля.
Из села мы трое вышли,
Трое первых на селе,
И остались в Перемышле
Двое гнить в сырой земле.
Я вернусь в село родное,
Дом построю в стороне.
Ветер ноет, ноги ноют,
Будто бы они при мне.
Во время пения Кареев неслышно щелкнул пальцами, но Константин, видимо, уловил ультразвук и возник у Кареевского столика.
— Кто поет? — спросил Кареев.
— Барыга один залетный. Вот он, с двумя птичками сидит. Однорукий, — выдал информацию Константин и указал на столик у колонны. Действительно, там, откинувшись на стуле и закрыв глаза, сидел и пел однорукий.
Две девицы, пригорюнившись, подпирали кулачками напудренные щеки. Однорукий, допев, извлек носовой платок, вытер глаза и высморкался.
— Попроси его к моему столику, — распорядился Кареев.
— Я-то попрошу, но пойдет ли? С гонором, — предупредил Константин..
Однорукий подошел-таки. Подошел, посмотрел непонятно, спросил грубо:
— Что надобно, господин хороший?
— Один вопрос всего. Песня про Перемышль для тебя — фигура вокала, или был там, на галицийских-то полях?
— Песня эта — про меня, — ответил однорукий и дотронулся правой рукой до пустого рукава. — Первые три месяца империалистической в Перемышле воевал.
— Мировой, — поправил Кареев.
— Один ляд! — раздраженно обрубил его однорукий. — Еще вопросы будут?
— А я под Сокалем, — вспоминая, проговорил Кареев.
— Не врешь?! — ахнул однорукий.
— Как тебя зовут?
— Василий.
— Вот что, Василий. Обращайся ко мне на «вы». Как-никак, ту войну я поручиком начинал, а ты, думаю, в нижних чинах ходил.
— Так точно! — радостно согласился Василий. — Дальше младшего унтер-офицера не попер.
— Награды есть?
—Георгий второй степени, господин поручик.
Зови меня Валентином Николаевичем, — поправил Кареев. Что же не носишь?
— Это чтоб нынешние хозяева сразу смекли, что я их папаш в четырнадцатом годе под корень изводил?! Нет, мой Георгий пока запрятан. В надежном месте запрятан, — ответил Василий и заговорщицки подмигнул.
— Не сообразил. Что ж, выпьем за встречу, кавалер! Константин, рюмку!
Василий притянул к себе графинчик, вынул пробку, понюхал содержимое:
—Бр-р! Пойло какое отвратное! — Василий встал. — Вы уж подождите немного, Валентин Николаевич, я питье подостойнее принесу. Да и дамочек заодно спроважу.
Он вручил девочкам по хорошей бумажке, развел руку в сторону, извиняясь, взял со своего стола бутылку коньяка и вернулся к Карееву:
— Армянский! Марочный!
Константин мгновенно переменил рюмки и разлил по ним коньяк.
Кареев нагрел ладонями пузатую рюмку, с видом знатока понюхал плескавшуюся в ней жидкость:
— Шустовский?
—За встречу, Валентин Николаевич! — напомнил Василий.
Они чокнулись, и Василий, запрокинув голову, в глоток выпив все.
Кареев брезгливо поморщился:
— Коньяк пьют, смакуя, Василий. Что ж ты его, как самогон, хлещешь?
— Конечно, не самогон, но все равно яд. Алкоголь. Да и что его беречь? Этого добра у меня сейчас — залейся и утопись.
— Купил по случаю родовой княжеский погреб?
— Не купил, Валентин Николаевич, не купил. Но продаю.
— Смотри, не проторгуйся, Вася.
— Не проторгуюсь. Я битый. Я ломаный. Я про жизнь много что знаю.
— И что же ты про нее знаешь?
— Главное. Где плохо, очень плохо, так там кому-то очень хорошо.
— А вывод какой?
— Вывод очень даже простой. Не зевай, Васек!
— И не зеваешь?
— Не зеваю. Торгую с прибытком.
— Россию продаешь?
— Зачем же? Коньяк.
— Продай мне парочку бутылок, — Кареев вытащил из кармана толстую пачку оккупационных марок.
— За бумажки не отдаю. Золотишко принимаю, камешки. Но вы, Валентин Николаевич, не огорчайтесь: пару бутылок я вам за так отдам. Подарю.
— Что ж, спасибо, благодетель.
Выпили еще. Карсев чуть поплыл, а Василий был в норме, похохатывал.
— Сам-то я из Мценска... — начал было он, но Кареев перебил:
— Те места я в девятнадцатом с Деникиным проходил.
— Небось лютовали?
— Было дело.
— ...Да быльем поросло, — перебил Василий. Жажда у него имелась — свое дорассказать. — Так вот, перед войной я в Мценсксе экспедитором торговой базы устроился: инвалиду власти милость оказали. А как немец попер, как паника началась, так я не растерялся, пристроил, что подороже, по своим местам. А что самое ценное в смутное время? Ясное дело — алкоголь, яд который.
— Сюда, за тридевять земель, как тебя занесло?
— Не занесло. Сам с товаром добрался. На Орловщине да Брянщине что за хороший товар возьмешь? А здесь — Вавилон, здесь все получить можно.
Карееву надоело слушать, и он предложил:
