Белесый воздух комнаты стал наливаться красным, как будто рядом полыхал пожар. Личинки побурели, словно от огня. Комната вновь стала вибрировать, вновь прозвучали три размеренных удара, и вновь все утонуло в темноте, распространявшейся от черной Тени, как если бы из тьмы все вышло, чтобы туда вернуться.
Когда сумрак рассеялся, от Тени не осталось и следа. Пламя стоявших на столе свечей, как и огонь в камине, стало разгораться столь же постепенно, сколь постепенно недавно угасало. И комната приобрела более мирный и привычный вид.
Обе двери были закрыты, и та из них, что вела в комнату слуги, была, как и прежде, заперта на ключ. Все так же судорожно вжавшись в угол, лежала моя собака. Я окликнул ее — она не шевельнулась. Я подошел — она была мертва: глаза выступили из орбит, язык вывалился, из пасти текла пена. Я взял ее на руки, поднес к огню. Меня пронзило чувство горя, мне было нестерпимо жаль моей любимицы. Я ощущал острейшее раскаяние. Я полагал себя виновным в ее смерти, решив было, что ее убил страх. Но каково же было мое удивление, когда я увидел, что ей переломили шею — в подлинном смысле слова разорвали позвонки. Произошло ли это в темноте? Совершено ли это было человеческой рукой, такой же, как моя? Присутствовал ли кто-то в комнате все это время? Серьезный повод заподозрить это. Ответить на эти вопросы я не мог. Я лишь честно констатирую случившееся — читатель вправе сделать собственные выводы.
Произошло еще одно удивительного событие — мои часы вновь оказались на столе, откуда были похищены столь таинственным образом, но в минуту исчезновения они остановились и так и не пошли впоследствии, несмотря на все искусство часовщика; впрочем, на несколько часов их ход, диковинный и лихорадочный, восстановился, после чего они замерли навечно — от них нет больше никакого проку.
В ту ночь не произошло больше ничего примечательного. И в самом деле, до прихода зари оставалось ждать совсем недолго. Я покинул дом с привидениями лишь когда на дворе сиял ясный день. Перед уходом я еще раз наведался в маленькую потайную комнату, где мы с моим слугой сидели в заточении. У меня было сильнейшее, хоть и ни на чем не основанное чувство, будто все исходило от этой комнаты, здесь, если можно так выразиться, билось сердце того механизма, который действовал в моей комнате. И хотя я вошел сюда при свете дня и в мутное окно заглядывало солнце, я чувствовал, как от пола подымается нечто такое, что заставляет меня вновь трепетать от страха, который я испытал прошедшей ночью, когда попал сюда впервые, и который лишь усилился позднее из-за всего того, что происходило в моей спальне. В этих стенах я и впрямь не в силах был задержаться более, чем на полминуты. Спускаясь по лестнице, я снова слышал звук шагов перед собой, а когда отворял входные двери, по-моему, рядом тихо засмеялись. Я ожидал, что дома, куда я наконец добрался, меня встретит слуга, однако он не показывался. Последующие три дня от него также не было ни слуху, ни духу, пока на четвертый из Ливерпуля не пришло письмо следующего содержания:
«Уважаемый сэр, почтительно прошу меня простить, хоть вряд ли могу надеяться, что вы сочтете меня достойным того, разве что и вы видели то же, что я, — чего не приведи Господь! Должно быть, пройдут годы, прежде чем ко мне вернется здоровье. Посему я намереваюсь отправиться к моему шурину в Мельбурн. Быть может, долгое плавание возвратит мне силы. Я только и способен теперь, что трястись да вздрагивать, и мне все время чудится, будто Оно гонится за мной. Почтительно прошу вас, уважаемый сэр, переслать мое платье и то, что мне причитается из жалованья, моей матушке в Вульворт — Джон знает адрес».
Далее повторялись довольно путаные просьбы о прощении, и приводились разные подробности событий, которых автор также был свидетелем.
Может закрасться подозрение, будто Ф. хотел скрыться в Австралии, будучи так или иначе мошеннически причастен к кошмарам той ночи. Не стану оспаривать это предположение, скорей привожу его здесь как одно из наиболее правдоподобных объяснений — так, наверное, покажется многим — неправдоподобных обстоятельств. Однако собственная моя теория остается неизменной. В тот же вечер я подъехал в кебе к означенному дому, чтоб увезти оставшиеся там вещи, а также труп моей бедной собаки, что я и совершил, не встретив ни малейших затруднений. Не случилось ничего, достойного упоминания, кроме того лишь, что, подымаясь и спускаясь по лестнице, я слышал звук ступающих передо мною ног. Прямо оттуда я проследовал к мистеру Дж., которого застал дома. Я возвратил ему ключи, заверив, что любопытство мое вполне удовлетворено, и собирался было кратко пересказать ему все происшедшее, но он остановил меня, заметив чрезвычайно вежливо, что более не имеет интереса к тайне, которую никто не сумел разгадать.
Я все же решился сказать ему о двух прочитанных письмах и о замечательном способе их похищения, а затем полюбопытствовал, не полагает ли он, что они были писаны к той самой женщине, которая скончалась в доме, и не знает ли он о ее прежней жизни чего-нибудь такого, что могло бы подтвердить справедливость темных подозрений, каким эти письма дают пищу. Мистер Дж., казалось, был поражен и по кратком размышлении ответил:
— Я мало что знаю о прошлом этой женщины, кроме того только, что, как говорил вам уже, ее родные были знакомы моим родственникам. Но вы воскресили какое-то смутное воспоминание о предубеждении, существовавшем на ее счет. Я наведу справки и извещу вас о результате. Однако если мы согласимся с распространенным предрассудком, будто тот, кто совершил какое-либо преступление при жизни или, напротив, пал его жертвой, возвращается на место его совершения в образе смятенного духа, я должен буду заметить, что в этом доме довольно случалось всего диковинного и до смерти этой женщины — бывали там и странные видения, и звуки. Но вы улыбаетесь. Вы что-то хотите сказать?
— Лишь то, что если бы мы могли добраться до сути этих тайн, мы обнаружили бы, что к ним причастен человек.
— Как? Вы полагаете, что все это обман? Но для какой же цели?
— Нет, вовсе не обман в обычном смысле слова. Положим, я вдруг погрузился бы в сон, такой глубокий, что невозможно было бы добудиться меня, но позволявший мне на редкость точно угадывать ответы на вопросы, чего я не мог бы делать после пробуждения, сколько бы ни тщился; положим, я мог бы объявить, сколько денег у вас в кармане, или нет, сказал, о чем вы думаете. Ведь это вовсе не обман, как и не проявления потустороннего. Я мог бы находиться под гипнотическим воздействием, оказываемым на меня каким-то человеком, который приобрел власть надо мной во время нашего предыдущего общения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
