— В тюрьме серьезные неприятности, — сообщила она. — Меня не пустили. Одна из заключенных впала в буйство. Пострадали двое надзирательниц.
— Это скверно.
— Да… — она села, внимательно глядя на меня. Последовала пауза, потом она спросила: — Все нормально?
— Разумеется. Вы не узнаете свою картотеку, когда у вас найдется время взглянуть на нее.
— Были какие-нибудь осложнения?
— Вроде того. Вчера вечером ко мне наведался один тип. — Я описал его наружность. — Это вам о чем-то говорит?
— Конечно. Это был Призрак Джинкс. — Она приподняла руки и беспомощным жестом уронила обратно на колени. — Быстро же он за вас взялся. Фреда он не трогал целых две недели.
— Фред? Ваш приятель-счетовод?
Она кивнула.
— Расскажите, что здесь произошло.
Я рассказал обо всем, умолчав только о портсигаре.
— Я предупреждала, Ларри, Призрак очень опасен. Может, вам действительно лучше уехать?
— Как же вы удержались два года? Разве он не пытался вас выставить?
— Конечно, но у него имеется своеобразный кодекс чести. Он не нападает на женщин, и, кроме того, я заявила, что он не напугает меня и я не уеду.
— Меня ему тоже не запугать.
Она покачала головой. Прядь волос упала на глаза, и Дженни раздраженно заколола ее булавкой.
— Ларри, в этом городе храбрость — непозволительная роскошь. Раз Призрак не хочет, чтобы вы здесь оставались, вам придется уехать.
— Неужели это так серьезно?
— Да. Ради вашего же блага, вы должны уехать. Я справлюсь сама. Не надо еще больше осложнять положение. Пожалуйста, уезжайте.
— Никуда я не уеду. Ваш дядя прописал, мне перемену обстановки. Извините за эгоизм, но я больше озабочен своей проблемой, чем вашими. — Я улыбнулся ей. — С тех пор как я приехал сюда, я не думаю о Джуди. Ваш город пошел мне на пользу, так что я остаюсь.
— Ларри, вас могут избить.
— Ну и что. — Нарочно меняя тему, я продолжал: — Тут заходили три старушки. Правда, они не пожелали со мной говорить. Им были нужны только вы.
— Прошу вас, Ларри, уезжайте. Призрак опасен.
Я взглянул на часы. Четверть первого. Я встал.
— В этом городе можно где-нибудь прилично поесть? Я до сих пор живу на одних гамбургерах.
Она посмотрела на меня с тревогой в глазах, потом беспомощно развела руки, признавая поражение.
— Ларри, надеюсь, вы сознаете, на что идете и что делаете.
— Совсем недавно вы утверждали, что вам нужен помощник. Вот вы его и получили. И не надо слишком драматизировать обстановку. Так как насчет приличного ресторана?
Она улыбнулась мне.
— Хорошо, раз вы так хотите. «Луиджи» на Третьей улице. Это в двух кварталах налево от вашего отеля. Хорошим его не назовешь, но и плохим тоже.
Тут зазвонил телефон, и я вышел, оставив ее одну и слыша за спиной привычные «да» и «нет».
После посредственного обеда (мясо оказалось жестким, как старая подметка) я зашел в полицейский участок.
На скамейке у стены в одиночестве сидел парнишка лет двенадцати с подбитым глазом. Из носа его капала на пол кровь. Наши взгляды на мгновение встретились. В его глазах сквозила ненависть.
Я подошел к сержанту, который по-прежнему занимался своим излюбленным делом — катал взад и вперед карандаш, тяжело дыша носом. Я некоторое время подождал, пока он обратит на меня внимание.
— Опять вы, — свиные глазки в упор уставились на меня.
— Хочу избавить вас от лишних хлопот, — я не понижал голоса, уверенный, что парнишка на скамейке принадлежит к банде Призрака. — Я получил портсигар обратно, — сказав это, я положил расплющенный кусок золота на стол перед сержантом. Он некоторое время удивленно рассматривал остатки портсигара, поднял, повертел в руках и положил на стол. Я продолжал невозмутимым тоном:
— Он сказал, что мальчишка понятия не имел, что это золото. Видите, что они с ним сделали.
Он прищурился, разглядывая сплющенный кусок металла, и тяжело фыркнул носом:
— Полторы тысячи баксов, да?
— Именно.
— Призрак Джинкс.
— Да.
Он откинулся на спинку стула, внимательно рассматривая меня с усмешкой в свиных глазках, и наконец спросил:
— Желаете подать жалобу?
— А стоит ли?
Казалось, можно было расслышать, как скрипят его непривычные к мысли мозги.
— Сказал вам Призрак, что портсигар украл он?
— Нет.
Сержант извлек мизинцем немного цементной пыли из мясистой ноздри, внимательно осмотрел, затем вытер палец о рубашку.
— Были свидетели, когда он возвратил украденное?
— Не заметил.
Полицейский сложил руки на столе, наклонился вперед и посмотрел на меня с презрительной жалостью.
— Слушайте, приятель, — сказал он своим сиплым голосом, — если вы рассчитываете остаться в этом проклятом городе, не подавайте жалобу.
— Спасибо за совет. Я и не думал этого делать.
Наши глаза встретились, и он сказал, понизив голос до шепота:
— Говоря неофициально, приятель, на вашем месте я бы поскорее убрался из этого города. Простофили, которые берутся помогать мисс Бакстер, долго не выдерживают. И мы ничего не можем поделать. Я, конечно, говорю неофициально.
— Он, случайно, не из банды Джинкса? — спросил я сержанта, поворачиваясь к мальчишке, который внимательно слушал наш разговор.
— Весьма возможно.
— У него кровь.
— Угу.
— Что с ним случилось?
Взгляд свиных глаз стал отчужденным. Я понял, что надоел ему.
— Какая вам забота? Если вам больше нечего сказать, шагайте отсюда. — С этими словами он снова принялся катать карандаш.
Я подошел к парнишке.
— Я работаю у мисс Бакстер служащим социальной опеки. Мое дело — помогать людям. Могу я чем-нибудь тебе…
Я не успел договорить. Парнишка плюнул мне в лицо.
В течение следующих шести дней не произошло ничего примечательного. Дженни появлялась, бросала на стол желтые формуляры, озабоченно справлялась, нет ли у меня каких затруднений, и снова убегала. Меня поражало, как она может выдерживать такой темп. И еще казалось странным, что она вечно носит одно и то же платье и совершенно не заботится о своей внешности.
Я перепечатывал сводки, классифицировал их, разносил по карточкам и продолжал наводить порядок в картотеке. Очевидно, разнесся слух, что я стал официальным помощником, так как старые, увечные и немощные люди начали заходить ко мне со своими заботами. Большинство пыталось надуть меня, но я обстоятельно спрашивал их фамилии, адреса, вкратце записывал суть их жалоб и обещал переговорить с Дженни.
Когда в их бестолковые головы просочилась мысль, что им меня не обвести, они начали обращаться со мной по-приятельски, и дня четыре мне это даже нравилось, пока я не обнаружил, что их бестолковая болтовня мешает работать. После этого я не давал им засиживаться. К своему удивлению, я обнаружил, что мне нравится этот странный контакт с миром, о существовании которого я не догадывался. И полной неожиданностью явилось письмо от Сидни Фремлина, написанное пурпурными чернилами, в котором он спрашивал, как мои успехи и когда я намерен вернуться. Лишь читая письмо, я осознал, что напрочь забыл Парадиз-Сити, Сидни, с его шикарным магазином и раскормленной клиентурой. Вряд ли имело смысл описывать ему мои занятия в Луисвилле. Скажи я ему о своих заботах, он слег бы в постель от отчаяния. Поэтому я написал, что думаю о нем, что мои нервы все еще в плохом состоянии, но Луисвилл обеспечил перемену обстановки и я скоро вновь напишу ему.
Я надеялся этой отпиской успокоить Сидни примерно на неделю.
На шестой день все переменилось.
Я пришел в офис как обычно около девяти. Входная дверь была распахнута настежь. С первого взгляда стало ясно, что замок взломан. Плоды моих шестидневных трудов, старательно отпечатанные сводки и карточки, грудой лежали на полу, облитые смолой. Нечего было и думать что-либо спасти — смолу ничем не ототрешь. На столе красовалась надпись, сделанная красным фломастером: «Дешевка, убирайся домой!»
Меня удивила собственная реакция. Думаю, обычный человек испытал бы гнев, чувство безнадежности, может быть, бессилия, но я реагировал иначе. На меня нахлынула неведомая доселе злоба. Я посмотрел на работу, погубленную глупым и злым типом, и принял его вызов: «А, вы со мной так, ну и я отвечу тем же!»
На уборку ушло все утро. Я торопился, не желая, чтобы Дженни узнала о случившемся. К счастью, этот день у нее был зарезервирован для посещений, и я не ждал ее раньше пяти часов. Принеся банку бензина, я смыл смолу с пола, а испорченные карточки и сводки снес в мусорный бак. Старушкам, время от времени заглядывавшим в дверь и изумленно таращившимся на разгром, я говорил, что сегодня у меня нет времени. Не пытаясь протестовать, они уходили. Лишь одна из них, толстуха лет под шестьдесят, задержалась в дверях, глядя, как я оттираю пол.
