Однако беспокойство девушки было абсолютно напрасным – наевшийся зверек, переживший ко всему прочему сильнейший стресс, спал теперь мертвецким сном, крепко прижавшись всем своим тщедушным тельцем к руке своей спасительницы, и казалось, ничто в этом мире не способно было его в этот момент разбудить.
Обратная поездка заняла довольно много времени – выяснилось, что в этот раз пробки образовались везде, где это только было возможно. До работы они добрались под самый конец рабочего дня – времени оставалось ровным счетом только на то, чтобы выгрузить собранные пробы, полевые приборы да переодеться в обычную «цивильную» одежду.
Аккуратно извлеченный из машины котенок, до того момента умудрившийся проспать всю дорогу, наконец встрепенулся и открыл свои удивительные лиловые инопланетянские глаза. Мелькнувшая было в них тревога моментально испарилась, едва он понял, что находится все в тех же руках – руках своей спасительницы. Мгновенно упокоившись и не делая никаких попыток вырваться, а даже наоборот – устроившись на этих руках поудобнее, пришелец из иных миров, а вернее – с обычной подмосковной свалки, стал с любопытством осматриваться, пытаясь понять, куда же это привезло его доброе страшилище.
* * *
Силы покидали его. Сколько времени он провел здесь? Если бы он умел говорить и думать как человек, он бы наверно сказал, что пришел его последний час – выбраться из плена ему уже не суждено. В последней отчаянной попытке освободиться он еще раз попытался протиснуться вперед, в узкую щель между стенкой своей тюрьмы и большим камнем, загораживающим проход. Тщетно.
И тогда он снова заплакал. В этом плаче было все – горечь утраты, отчаяние и безысходность собственного положения и что-то еще – он, пожалуй, и сам толком не понимал, что это была обида, немой вопрос к тем страшным чудищам, убившим его мать, загнавшим и запершим его здесь: «За что!? Что мы сделали вам?»
Вряд ли он получил бы ответ на этот вопрос. Но вдруг его измученного сознания коснулось нечто… Нечто легкое, как дуновение прохладного ветерка на воспаленном лице. Что-то едва уловимое, но такое знакомое, доброе. Самое хорошее, что только может быть на свете!
Да! Это было ОНО. То неповторимое чувство. Именно так всегда о нем думала мама. Они научились чувствовать эмоции друг друга, даже умели обмениваться мыслями – своими простыми кошачьими. Это ведь мама мысленно крикнула ему тогда: «Беги! Беги, мой маленький, спасайся!», когда нагрянули ужасные великаны.
Как ни странно, но это новое удивительное качество подарила им та самая помойка, на которой родились они и на которой жили их предки – свалке этой шел уже не первый десяток лет, и не одно поколение кошек успело смениться на этих барханах мусора. Весь яд, вся отрава, годами свозимая сюда людьми, должна была бы рано или поздно убить их, но из поколения в поколение передавались у четвероногих жителей свалки по наследству какие-то свои особые гены, полезные качества, что-то изменялось незримо, они научились выживать в этом отравленном мире, они научились кое-чему еще… Чувствовать. Чувствовать друг друга, чувствовать себе подобных, чувствовать других.
И вот теперь это чувство подсказывало ему, что где-то рядом снова была его мама. Нет, нет! Этого не могло быть. Но все же это было так похоже! И он заплакал сильнее, понимая, что ошибается, и не желая ошибаться.
Шум снаружи снова напомнил ему о страшилищах. Но рядом был кто-то, очень похожий на его маму. Он просто разрывался от желания выбраться наружу и посмотреть – кто же там есть? Может быть, мама все-таки жива?
Страшилища копошились где-то рядом… А потом что-то зашуршало, заскребло, и в трубе появился свет. Ему было уже все равно, что ждало его снаружи. Главное, что там могла быть мама. Он тихонько пополз навстречу свету – будь что будет. А через мгновение его подхватили, вытянули наружу и подняли вверх. И совсем рядом он увидел двух страшилищ, одно из которых крепко держало его в своих лапах.
А второе, то, что было поменьше размером… От него как раз и исходило то самое – родное и доброе! И уже совсем ничего не понимая, отказываясь верить собственным глазам, он протянул к этому страшилищу свои лапки.
* * *
«Спит он! Да тихо же вы!» Эти звуки разбудили его. Он проснулся, открыл глаза и сразу все вспомнил. Вспомнил, как его освободили из плена, как ласковое страшилище накормило его, и как он очутился здесь – в этом странном месте, где пахло тревожно и непонятно, и была масса загадочных и непонятных вещей, которых он никогда раньше не видел на своей свалке.
Он лежал в коробке на мягкой, теплой подстилке, и она приятно пахла тем самым ласковым страшилищем. Рядом с коробкой стояла мисочка с молоком – ничего подобного ему доселе пробовать не приходилось.
Напившись вчера этой удивительно вкусной белой воды, он еще долго бродил по тому месту, в которое его привезли. Все страшилища куда-то исчезли, разошлись, наступила тишина, и он остался абсолютно один. Но ему было совсем не страшно – он был сыт, жизнь больше не казалась такой ужасной. Лишь тоска по маме, которая накатывала изредка, заставляла его тихонько поскуливать.
Но все же интерес и жажда исследования отвлекали от грустных мыслей, и он с энтузиазмом принялся исследовать лабораторию. Ушедшие страшилища, которые на проверку оказались вовсе не такими уж и страшными (по крайней мере, совсем не такими, как те, на свалке), оставили двери в коридор приоткрытыми, и он, обойдя по кругу всю лабораторию, вернулся к дверям и осторожно выглянул наружу.
Ничего страшного там тоже не было, и маленький исследователь, вздыбив на всякий случай шерстку на спине, отважно двинулся вперед. Отсутствие света нисколько ему не мешало – кошки и так прекрасно видят в темноте, а его удивительные лиловые глаза были гораздо острее самых острых кошачьих глаз – еще один дар, преподнесенный ему свалкой.
Но вот в какой-то момент выпитое молоко стало настойчиво проситься наружу. Он легко уловил среди запахов, витающих по коридору, единственный нужный, который безошибочно привел его в туалет. Предусмотрительные страшилища и здесь оставили дверь приоткрытой, поэтому маленький исследователь без труда попал внутрь. Довольно быстро разобравшись в нехитрых премудростях устройства туалета людей, он, немного поколебавшись, попытался забраться на край унитаза, однако удалось ему это сделать только с третьей попытки – дни, проведенные в заточении, и выпитое молоко здорово мешали.
Зато слезать потом ему было уже совсем легко. Через минуту он уже продолжал свой путь, обследовав, таким образом, за пару часов все уголки, куда только смог добраться. Теперь он мог не беспокоиться – в любой момент он найдет нужную дорогу. Закончив обследование, он вернулся в лабораторию, к коробке, которую уже считал своей, и, проходя мимо блюдечка, не удержался и полакал еще той замечательной белой воды, но все выпивать не стал – мама учила его всегда оставлять еду «прозапас». Потом он залез в коробку. Уткнувшись носом в подстилку, чтобы сильнее пахло его ласковым страшилищем, он спокойно заснул и проспал всю ночь, пока утром его не разбудили голоса людей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
