Анна де Пальме страшно обиделась, что государыня ставит ее на одну доску с девицами легкого поведения, которые спали с мущинами, и не смогла скрыть своих чувств. Екатерина спохватилась и попыталась загладить обмолвку:
– Вы меня неверно поняли, дитя мое. Я именно себя сравнивала с моей тезкой Медичи, ну а вас… о, вас я бы сравнила с вашей почти что однофамилицей, Эттой Пальм. Неужели вы про нее не слышали? О ней лет двадцать назад рассказывали мне наши дипломаты, побывавшие во Франции. Она голландка, причем отличалась в свое время невероятной красотой. Однако прежде всего она была очень умна. Именно благодаря своему уму она и умела выяснить, какую позицию, например, займет Голландия, если Франция, поддерживая восставшие в Северной Америке английские колонии, вступит в войну с Великобританией. Ее подозревали в шпионаже в пользу Пруссии, в пользу Англии, но, когда пришло кровавое время республиканского террора, она стала изображать рьяную поборницу женского равноправия…
До этой минуты Анна де Пальме слушала с поджатыми губами, однако тут оживилась.
– Этта Пальм выразила протест против законопроекта, – продолжала Екатерина, – который предписывал полиции подвергать двухмесячному заключению замужних женщин за супружескую неверность, тогда как измены мужей объявлялись ненаказуемы.
– И чем кончилось дело? – живо спросила Анна де Пальме.
– Сие мне неведомо, – равнодушно пожала плечами Екатерина. – Доподлинно знаю, что сейчас Этта Пальм находится в тюрьме: то ли за шпионаж в пользу бог весть какой из стран, то ли за связь с якобинцами, среди коих у нее было множество любовников…
– Осмелюсь сказать вашему величеству, что я и это сравнение не нахожу удачным! – воскликнула Анна де Пальме, которую обидчивость сделала дерзкой. – Я ненавижу всех и всяческих революционеров, а работать на другое государство во вред России не смогла бы. Я предпочла бы умереть!
– Не надо, моя дорогая, – твердо сказала Екатерина. – Мне нужны ваша жизнь и ваша помощь. Что вам известно о Екатерине Романовне Дашковой?
Вот тут-то и состоялся разговор, с коего было начато наше повествование.
Княгиня Дашкова, эта Томирис с французским диалектом, как прозвал ее Вольтер[9], не только усвоила мужские вкусы и манеры, но и как бы обратилась совсем в мужчину, заняв должность и неся обязанности директора Академии наук и президента Русской академии. При этом она усиленно просила Екатерину назначить ее гвардейским полковником, однако та отказала. Ее раздражало постоянное хвастовство Дашковой, из которого следовало, что якобы она возвела императрицу на престол. Екатерине было тошно постоянное напоминание о том, что престолом она фактически обязана кровавому комплоту. Ей хотелось иметь какое-то оружие против бывшей подруги… и она вспомнила о прежних пристрастиях Екатерины Романовны, которая некогда набивалась великой княгине Екатерине Алексеевне не только в наперсницы и соратницы по борьбе. Именно потому Дашкова и ненавидела Григория Орлова, что видела в нем соперника в борьбе за сердце (и тело) обожаемой женщины. Именно потому Орлов и настаивал на изгнании Дашковой, что опасался страшного ущерба для репутации своей венценосной подруги.
И теперь Екатерине пришла в голову мысль выяснить, сохранились ли у Дашковой былые распутные пристрастия, а если да, нельзя ли с их помощью держать эту неистовую сторонницу гинекократии[10] в ежовых рукавицах.
Анна Пальме провела тот же эксперимент, что и с фрейлиной Головиной, – и добилась аналогичного результата. После чего Дашкова твердо запомнила старую русскую пословицу: «Всяк сверчок знай свой шесток!»
Между прочим, сравнивая себя с Екатериной Медичи, наша Екатерина была не столь уж далека от истины. Анна де Пальме заблуждалась, думая, что лишь она является секретной агенткой императрицы. Некоторое время назад государыня уже попыталась воспользоваться услугами одной из своих фрейлин, Елизаветы Бутурлиной, для того чтобы воздействовать на мировую политику. Екатерина хотела, чтобы фрейлина Бутурлина – ни больше ни меньше! – отправилась в Стокгольм и там обольстила нескольких сенаторов, опасных для проведения русских интересов в Швеции. Выполнить задание молодой даме не удалось, однако она, удостоенная доверия императрицы, слишком много возомнила о себе и стала держать открытый дом, который злословы называли маленьким Кобленцем, памятуя, что французские аристократы, бежавшие от террора в этот немецкий городок, вели совершенно распутную жизнь.
Екатерина попыталась призвать фрейлину к порядку, однако та уверяла, что не провинилась перед государыней ничем, на нее-де клевещут злые люди. Вот тут-то Екатерина и поручила Анне де Пальме выяснить, чиста ли Елизавета Бутурлина как снег или черна будто сажа.
Спустя несколько дней пребывания в доме дерзкой фрейлины Анна с торжеством представила императрице свою добычу: несколько сатирических куплетов, написанных Бутурлиной и ее подругой, госпожой Эльтампт, и осмеивающих императрицу и ее фаворитов, в также несколько непристойных карикатур. Среди них была одна, на которой Екатерина в неприличной, сладострастной позе изображала Париса среди трех обнаженных братьев Зубовых, причем она явно затруднялась, которому из них передать золотое яблоко.
Екатерина была так разъярена этим толстым намеком на тонкие обстоятельства, что прогнала Бутурлину и Эльтампт прочь от двора. Однако нового задания Анна де Пальме получить не успела, потому что буквально спустя два или три дня императрицу разбил удар и она умерла.
* * *
«Смерть двух для меня божественных благотворителей похитила с собою и все мое благополучие», – писала позднее Анна де Пальме, намекая на кончину не только Екатерины, но и Безбородко, который пережил государыню на три года.
Наслышанный о незримых подвигах той, которую он называл не иначе, как «дама-невидимка», Павел сначала предложил Анне де Пальме место фрейлины при дворе, однако не удивился ее отказу и попросил продолжать прежнее занятие.
Увы! Несмотря на 25 тысяч рублей подарка, присланного ей императором (якобы он некогда брал деньги у Ивана Перфильевича Елагина, да забывал вернуть), «невидимка» приуныла. Она уже попривыкла, что ее донесения способствуют тихому, незаметному и безболезненному искоренению опасных зараз при дворе. Однако Павел готов был предавать ее осторожные выводы гласности и делать их доказательством еще не свершенных, а частенько даже и не замышлявшихся еще преступлений.
Поэтому Анна де Пальме стушевалась, ушла, елико возможно, в тень, сделав вид, что больна, что «утратила нюх»…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
