Чтобы оставаться худой, женщине надо есть перед зеркалом и обнаженной.
* * *— Я была вчера в театре. Актеры играли так плохо, особенно Дездемона, что когда Отелло душил ее, то публика очень долго аплодировала.
* * *Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины.
— Вот такой я была тридцать лет назад.
— А кто эта маленькая девочка? — с невинным видом спрашивает Фаина Георгиевна.
* * *Узнав, что ее знакомые идут сегодня в театр посмотреть ее на сцене, Раневская пыталась их отговорить:
— Не стоит ходить: и пьеса скучная, и постановка слабая… Но раз уж все равно идете, я вам советую уходить после второго акта.
— Почему после второго?
— После первого очень уж большая давка в гардеробе.
* * *Если вдруг вы стали для кого-то плохим, значит, много хорошего было сделано для этого человека!!!
* * *Раневская приглашает в гости и предупреждает, что звонок не работает:
— Когда придете, стучите ногами.
— Почему ногами, Фаина Георгиевна?
— Но вы же не с пустыми руками собираетесь приходить!
* * *— Этот доктор творит чудеса! Он буквально за минуту вылечил все мои болезни, — саркастически заметила Фаина Георгиевна после посещения врача.
— Каким образом?
— Он сказан, что все мои болезни — не болезни, а симптомы приближающейся старости.
* * *Когда у попрыгуньи болят ноги, она прыгает сидя.
* * *Одиночество — это когда в доме есть телефон, а звонит только будильник.
* * *Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.
* * *Нет полных женщин, есть тесная одежда.
* * *У Раневской спросили, не знает ли она причины развода знакомой пары. Фаина Георгиевна ответила:
— У них были разные вкусы: она любила мужчин, а он — женщин.
* * *Настоящий мужчина — это мужчина, который точно помнит день рождения женщины и никогда не знает, сколько ей лет. Мужчина, который никогда не помнит дня рождения женщины, но точно знает, сколько ей лет — это ее муж.
* * *На голодный желудок русский человек ничего делать и думать не хочет, а на сытый — не может.
* * *Раневскую о чем-то попросили и добавили:
— Вы ведь добрый человек, вы не откажете.
— Во мне два человека, — ответила Фаина Георгиевна. — Добрый не может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.
* * *Если человек тебе сделал зло — ты дай ему конфетку, он тебе зло — ты ему конфетку… И так до тех пор, пока у этой твари не разовьётся сахарный диабет.
* * *Почему все дуры такие женщины!
* * *— Говорят, что этот спектакль не имеет успеха у зрителей?
— Ну, это еще мягко сказано, — заметила Раневская. — Я вчера позвонила в кассу, и спросила, когда начало представления.
— И что?
— Мне ответили: «А когда вам будет удобно?»
* * *Для меня всегда было загадкой — как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать, бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять.
Понятна моя мысль неглубокая?
* * *Кино — заведение босяцкое.
* * *Одиноко. Смертная тоска. Мне 81 год… Сижу в Москве, лето, не могу бросить псину. Сняли мне домик за городом и с сортиром. А в мои годы один может быть любовник — домашний клозет.
* * *Паспорт человека — это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать, а паспорт лишь напоминает, что ты можешь жить, как восемнадцатилетняя.
* * *Думайте и говорите обо мне, что пожелаете. Где вы видели кошку, которую бы интересовало, что о ней говорят мыши?
* * *У нее не лицо, а копыто.
* * *Не имей сто рублей, а имей двух грудей!
* * *Жизнь проходит и не кланяется, как сердитая соседка.
* * *И что только ни делает с человеком природа!
* * *Ох уж эти несносные журналисты! Половина лжи, которую они распространяют обо мне, не соответствует действительности.
* * *Ваши жалобы на истеричку-погоду понимаю, — сама являюсь жертвой климакса нашей планеты. Здесь в мае падал снег, потом была жара, потом наступили холода, затем все это происходило в течение дня.
* * *Стареть скучно, но это единственный способ жить долго.
* * *Получаю письма: «Помогите стать актером».
Отвечаю: «Бог поможет!»
* * *На вопрос: «Вы заболели, Фаина Георгиевна?» — она обычно отвечала: «Нет, я просто так выгляжу».
* * *Здоровье — это когда у вас каждый день болит в другом месте.
Счастливые встречи, печальные проводы
«Павла Леонтьевна Вульф — имя это для меня свято. Только ей я обязана тем, что стала актрисой. В трудную минуту я обратилась к ней за помощью, как и многие, знавшие ее доброту… Она учила меня тому, что ей преподали ее великий учитель Давыдов и очень любившая ее Комиссаржевская.
За мою долгую жизнь в театре я не встречала актрисы, подобной Павле Леонтьевне, не встречала человека, подобного ей. Требовательная к себе, снисходительная к другим, она была любима своими актерами как никто, она была любима зрителями также как никто из актеров-современников. Я была свидетельницей ее славы, ее успеха… Она отдавала свои лучшие роли молодым актрисам, занимаясь с ними; обычно стареющие актрисы действовали обратно, крепко держась за свои любимые роли. Ничего подобного не было в благородной натуре Павлы Леонтьевны. И только со временем я поняла, каким счастьем была для меня встреча с моей незабвенной Павлой Леонтьевной. Я бы не стала актрисой без ее помощи. Она во мне воспитала человека, воспитала актрису. Она научила трудиться, работать, работать, работать. Она истребила во мне все, что могло помешать тому, чем я стала. Никаких ночных бдений с актерской братией, никаких сборищ с вином, анекдотами, блудом. Она научила радоваться природе, «клейким листочкам». Она научила слушать. Любить, понимать лучшую музыку. Она водила смотреть в музее то, что создавало для меня смысл бытия. Она внушила страсть к Пушкину, она запрещала читать просто книги, она давала познать лучшее в мировой литературе. Она научила быть человечной».
(Родная моя, родная, ты же вся моя жизнь. Как же мне тяжко без тебя, что же мне делать?
Дни и ночи я думаю о тебе и не понимаю, как это я не умру от горя, что же мне делать теперь одной без тебя? — записала Раневская на обороте фотографии после смерти Вульф.)
* * *«Прислали мне стихи Марии Сергеевны Петровых. Вспомнила я ее с невыносимой нежностью. Уже не помню, с кем пришла она, кто привел ее, такую на редкость милую, застенчивую, тихую. Читала мне свои давние стихи и смущалась. Ее нежно любила Анна Ахматова, называла ее «Марусенька хорошая». Любила ее стихи, считала ее прекрасным поэтом. У Анны Андреевны светлело лицо, когда она говорила о М. Петровых».
* * *«Однажды я попала в больницу по поводу диабета. В коридоре увидела Шостаковича и завопила: «Какая радость вас видеть». Страшно смутилась, и мы вместе рассмеялись. Он мне тоже обрадовался. Я рассказала, как мы с Ахматовой слушали знаменитую «Ленинградку» в Ташкенте, в эвакуации, как дрожали обе, слушая его гениальную музыку. В ней было все: было время наше, время войны, горя, бед. Мы плакали. Она редко плакала.
Рассказывала, с каким волнением слушаю 8-й квартет, как потрясла меня его музыка.
Был он таким тихим и кротким. Однажды поднял рукав пижамы, показал тонкую руку ребенка, сказал: «Посмотрите, что стало с моими руками». Жаловался, что к нему не пускают внуков, что смотрит на них в окно, а хочется с ними беседовать, слушать их. «Ведь они так быстро растут», — говорил он печально.
И теперь, когда я смотрю на фото с доброй, ласковой надписью, хочется плакать.
Я не имею права жаловаться, мне везло на людей».
* * *«Так и не написала о великой Гельцер.
Она мне говорила: «Вы — моя закадычная подруга».
По ночам будила телефонным звонком, спрашивала: «Сколько лет Евгению Онегину?»
Уморительно смешная была ее манера говорить, Гельцер неповторима и в жизни, и на сцене. Я обожала ее, видела все, что она танцевала. Такого темперамента не было ни у одной балерины. Гельцер — чудо!»
