– Вы передумали после того, как приехали сюда, как я полагаю. Могу я спросить почему?
– Ну, это-то просто. Я всего лишь поняла две вещи, которые должна была понять много раньше: отец не настолько тщеславен, чтобы желать иметь свой бюст, а вы все равно такого рода скульптуры не делаете. Вы прославились тем, что умеете извлекать из дерева то, что в нем заложено, или, во всяком случае, то, что в нем видите. Теперь меня не удивляет, почему вы так заупрямились при слове «заказ».
Сделав это признание, Лайза почувствовала себя дурой, если не хуже, – ведь ей с самого начала следовало все это знать. Но она была так одержима идеей сделать отцу по-настоящему уникальный подарок, что совершенно забыла о реальности.
Девушка бросила взгляд на Джека Харриса, зная, что если бы она умела краснеть, то уже бы вся пылала. Ей было грустно, что все так обернулось, но она смирилась.
Темная бровь медленно поползла вверх, и Лайза была почти уверена, что янтарные глаза затуманились подозрением. Однако в голосе Харриса подозрения не чувствовалось.
– Вот уж поистине любопытное откровение, – произнес он, вставая, чтобы налить кофе, даже не поинтересовавшись, хочет ли Лайза еще. – Впрочем, это неудивительно, не считая разве что времени.
– Я что-то не понимаю, – отозвалась насторожившаяся Лайза. Его заявление было чуточку слишком вежливо, слишком легко сделано.
Харрис пожал плечами.
– Судя по тому, что я слышал о вашем отце, он уж точно не отличается тщеславием. Иначе назвал бы своим именем какой-нибудь из своих торговых центров. Что касается всего остального… – Он снова пожал плечами, на сей раз с легкой улыбкой. – Теперь, когда я наконец вас «вычислил», я несколько удивлен, что вам понадобилось так много времени, чтобы понять мое отношение к работе. В конце концов, вы ведь сами художница.
Лайза инстинктивно напряглась, оттого что ее так быстро узнали, ожидая в связи с этим совсем других комментариев, однако почти сразу успокоилась. Но когда она заговорила, в голосе девушки звучала нескрываемая горечь.
– Что ж, спасибо. Приятно знать, что есть еще кто-то, кто так считает.
И снова поднялась вверх бровь, но в этот раз в его глазах сверкнуло еще что-то, помимо подозрения. Мрачное веселье? Враждебность? Может, даже презрение, подумала девушка.
Как бы там ни было, одно ясно: Джек Харрис, может, и жил в уединении, но определенно был в курсе событий. Лайза не знала, получило ли ее дело такую же громкую огласку на острове, как на материке, но, судя по всему, здесь оно тоже нашумело. Или у Харриса хорошие связи в мире искусства, что тоже вполне вероятно.
– Так вот что вы делаете на Тасмании – зализываете раны.
– Или решила все бросить? Почему вы об этом не спросите? – поинтересовалась Лайза, стараясь заглянуть ему в глаза, ибо за последние три месяца она снова и снова задавала себе эти вопросы, и ответы ей очень не нравились.
К двадцати пяти годам Лайза создала себе репутацию модного модельера-дизайнера, известного в стране и за рубежом. И добилась этого исключительно своим талантом и трудом – огромным и тяжким. Теперь, спустя четыре года, девушка ощущала себя покрытым шрамами ветераном: ведь ей пришлось пережить долгую и ожесточенную битву в суде за авторские права, причем начал ее человек, которому она безоговорочно доверяла… за которого собиралась замуж.
Ее имя, репутация и талант чуть было не были втоптаны в грязь, она испытала горечь предательства, хоть и выиграла тяжбу в суде и вышла из нее вполне состоятельной. Затем Лайза продала свою марку международному агентству, что ее значительно обогатило, и уехала на Тасманию, родину отца, чтобы начать все заново.
– Нет ничего позорного в том, чтобы отступить и собраться с силами, – произнес Харрис, похоже, вполне искренне. – И не я завел разговор о том, что вы сдались. Что касается всего прочего, в конечном итоге вы ведь победили.
Победила? Лайза постоянно задавала себе этот вопрос. Да, она выиграла дело в суде, выиграла от продажи своей фирмы – материально. Однако из этой битвы Лайза вышла настолько измученной и уязвимой, что у нее не было никакого ощущения победы. Ей казалось, что ее репутация запятнана навсегда. А в мире моды посчитали, что раз она продала свое дело, то с ней покончено.
– А я на самом деле победила? – спросила Лайза, обращаясь больше к себе, чем к Харрису, и даже не сознавая, что говорит вслух, пока не увидела выражения его глаз. На этот вопрос она не находила ответа, да и не пыталась.
– Пошли, покажете мне ваше паршивое дерево, – проворчал Джек Харрис. – После всего, что вы рассказали, я крайне заинтригован.
Лайза не успела возразить, как он схватил ее за запястье, принудил встать и, по-прежнему держа ее за руку, направился к двери.
– Но… теперь уже нет смысла с ним возиться, – запинаясь, произнесла Лайза, когда они вышли из дома, и огромный пес пронесся мимо, едва не сбив девушку с ног.
– Очень даже есть смысл, – возразил Харрис, таща ее за собой к машине. – Я выслушал историю, как было добыто дерево, историю вашего отца, и теперь мне не терпится посмотреть, есть ли история у самого дерева.
Лайза невольно улыбнулась и подумала, что, наверное, на нее так действует рука, сжимавшая ее пальцы.
Джек Харрис достал из машины два больших бревна хуонской сосны, взвалил одно на плечо, второе сунул под мышку и направился к мастерской позади дома. Лайза последовала за ним, восхищаясь тем, как легко он справился с этой задачей. Ей самой понадобилось собрать все силы, чтобы перекатить бревна по гаражу снятого ею дома в Лонсестоне, а погрузка их в машину вообще потребовала просто титанических усилий.
Харрис снял бревно с плеча и установил его на некоем подобии пьедестала, а второе небрежно уронил в груду опилок, куда дерево плюхнулось с глухим стуком.
Теперь для скульптора Лайза, да и весь окружающий мир перестали существовать – он видел только дерево. И начался долгий и тщательный осмотр бревна со всех сторон. Харрис медленно кружил вокруг пьедестала с терпением дикого зверя на охоте, то замедляя шаг, то ускоряя, и искал… что он искал?
Как бы там ни было на самом деле, но Лайзе в поведении скульптора чудилось нечто первобытное, атавистическое. Его движения напоминали ритуальный танец, и Лайза неожиданно поняла, что он не то поет, не то разговаривает – то ли с собой, то ли с деревом. В его речитативе было что-то стихийное, Лайза не разбирала слов, но почему-то была уверена, что он общается с сосной.
Как глупо, подумала Лайза. И тут Джек неожиданно поднял бревно, убрал его и поставил на пьедестал второе, большего размера. Снова началось представление, чем-то напоминавшее предыдущее, и одновременно совсем другое.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
