В конце концов и сам о. Сергий признал, что не всякие музыкальные произведения, в которых говорится о Боге, к Богу ведут. Вред он узрел в «христианских песнях»: «Понятно, что Бог везде, но такие песни, по сути, уводят от Бога. Получается Боженька какой-то, сусальность некая» (с. 91). Это замечательно: первый шаг к истине сделан. Можно согласиться: слащавые, сусальные, нарочито «благочестивые» стихи, песни — от подлинно духовного настроя отвращают. Дурная форма обесценивает содержание. Распространить бы это суждение на рок-песни. Нет, как на пример близости к Богу указывается Мерлин Мэнсон (с. 91). Почему? А потому что — протестует. Но этого рок-идола достаточно просто увидеть, даже не слушая его, чтобы понять то, чего никак не может разглядеть о. Сергий Рыбко: сделано всё, чтобы изгнать даже из внешнего облика всякое напоминание об образе Божием; нарисованная вместо лица маска имеет откровенно сатанинский «имидж».
Однако на любое подобное утверждение у о. Сергия заготовлен ловкий приём: всякое обвинение в сатанизме он объясняет «психологией брежневских времён» (с. 43). О.иеромонаху вторит о. диакон, выводящий критику рок-культуры из «советской пропаганды жизни» (с. 81). И тем безапелляционно отвергается возможность какой бы то ни было критики чего угодно (хотя о таком расширительном смысле своих умозаключений, скорее всего, и сами отцы не подозревают): о чём ни заикнись, всё можно свести к проискам партийной идеологии, в которой о. Андрей специалист первой руки. И всё же странно звучит утверждение Кураева о том, что рок-музыка и Церковь были родственны друг другу, ибо пребывали «по одну сторону колючей проволоки» (с. 81). Можно подобрать ещё более занимательную компанию: по ту же сторону колючей проволоки на одних нарах лежали православные священники и блатари-уголовники. Тоже родственные души?
* * *
Но может быть, не так всё и страшно? Перебесятся — и придут в норму.
Так ли?
Рок, помимо всего прочего, атрофирует подлинное эстетическое чувство. Это доказывает опыт о. Сергия Рыбко, который наивно рассуждает:
«Чем хуже духовное лицо, слушающее композиции группы «Pink Floyd», такого же священника, но слушающего Бетховена или Вагнера? Почему же первое недопустимо, а второе похвально? Или чем «Картинки с выставки» Мусоргского в электронном исполнении группы «Emerson, Lake and Palmer» хуже, чем в исполнении симфонического оркестра?» (с. 6).
Ещё одна явная попытка самооправдания. Но дело-то в ином. Чем металлические, жестяные, лишённые теплоты механизированные звуки хуже живого звучания традиционных инструментов — логически объяснить трудно. Это нужно слышать. И иметь для того развитое ухо, а не продутое американским ветром. Тому, кто не слышит, — не растолковать.
Высокое искусство, со всеми его тонкостями, просто не воспринимается теми, кто ценит жёсткие удары по нервам. Они не воспринимают ничего, кроме грубых поверхностных эмоций. «Ноктюрн» Шопена драйва не вызовет. Реакция рокоманов на классическую музыку, на народную песню шаблонна: «отстой», как презрительно высказываются они на своём людоедском языке. У них произошла задержка в развитии, эстетическая деградация, отчего истинная культура оказывается им недоступной (и они, подобно лисице из басни, пытаются обругать это недоступное). Поэтому-то большинство уже будет не в состоянии совершить то, что предполагает о. Андрей Кураев, уверенный в неизбежности отхода от рок-культуры нынешних её приверженцев (с. 78).
Пройдёт время — и высокая культура окажется обречённой на окончательное вырождение (побуждения к тому уже есть), если продолжится эта пропагандистская вакханалия в защиту рока. Те, кто преуспевает в том, — совершают несомненное преступление перед русской культурой, какими бы благими намерениями они ни направлялись.
Одна беда: некоторые пропагандисты рока сами не преуспели в эстетическом развитии. О. Сергий (Рыбко) ничтоже сумняся дерзнул утверждать:
«Считаю, что композиции… (далее идут многие имена и названия. — М.Д.), электронная музыка Майкла Олфилда не менее интеллектуальны и содержательны, чем музыка Баха, Моцарта и Бетховена» (с. 79).
Над подобным суждением не устают смеяться подлинные профессионалы, однако это, скорее, грустно: так думают весьма многие. И вполне искренно. Воспитанным на электронных композициях в Моцарте и Бетховене открывается только та малость, какая может быть доступна их недоразвитому эстетическому чувству, а им представляется, будто эта малость и есть вся суть классической музыки.
Порою демонстрирует некую растерянность и о. Андрей Кураев:
«Я не могу сказать, какое различие, например, между Гоголем и Диккенсом, Буниным и Гюго, Шмелёвым и Экзюпери. Конечно, у каждого из них есть свой авторский стиль и особенности, но я не могу сказать, что вот это — католическое видение, а вот это — православное» (с. 308).
Странно: и это о. Андрей, сумевший определить православность рока по одной только строчке из песни Кинчева. Православность рока, оказывается, можно увидеть, а духовное своеобразие творчества Шмелёва… — нельзя. (К слову, Бунин здесь упомянут всуе: у него-то православного мало.) Но если православное мировидение русских писателей определить невозможно — о чём мы здесь рассуждаем? В таком случае мы не имеем права говорить о православности вообще.
Вероятно, именно такое вдруг обнаружившееся нечувствие к Православию позволило о. Андрею Кураеву высказать против него одно из самых страшных обвинений:
«Я честно скажу: православная этика в значительной степени готтентотская этика. Племя готтентотов живёт в Африке по «понятиям», вполне примитивнейшим. И в XIX веке какой-то миссионер, видя их безобразия, спросил у вождя этого племени: «Скажите, у вас хоть что-нибудь святое есть? Что для вас добро и что — зло?» И тот отвечает: «Конечно же, мы знаем, что такое добро и зло. Если сосед украл у меня корову — это зло. А если мне удалось свести его корову с его двора — это добро». Вот наша церковная позиция совершенно такая же. Если нам удалось перевести католиков в православие — этот добро, а если они от нас отбили — это плохо. Я это без всякого осуждения говорю. Я с этим совершенно согласен» (с. 312–313).
Не без юмора, конечно, но юмор диковатый.
Согласно о. Андрею, Православие живёт по двойным стандартам, пользуется дикарской моралью — а именно это отталкивает нас в современной западной демократии. Выходит: мы ничем не лучше. Утверждение Кураева лишает нашу Церковь какого бы то ни было нравственного авторитета, отнимает у неё моральное право свидетельствовать об Истине.
О. Андрея подвёл всё тот же промах в отождествлении. Он приписал Православию двойную мораль по чисто внешнему признаку, мы же попробуем заглянуть поглубже.
Моральные оценки (что есть добро и что — зло) предполагают опору на чёткие критерии. У дикаря таким критерием является материальная выгода — ничто иное. Православие определяет всё принадлежностью к Истине: хорошо то, что пребывает во Христе, плохо — вне Христа.
Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает (Мф. 12:30).
Для дикаря отнять корову у соседа хорошо, потому что это делает его богаче. Православному человеку обращение инославных даёт духовную радость: ещё кто-то пришёл к полноте Христовой. Только нечистые сердцем могут, судя обо всём по себе, заподозрить здесь какую-то материальную корысть. Ибо во Христе собираются — сокровища на небе, но не на земле (см. Мф. 6:19–20).
Вообще как-то неловко повторять подобные истины — а приходится. Вероятно, о. Андрей и сам всё это понимает; только зачем дразнить простодушных? Простодушные же, стоит им увидеть рясу, принимают изрекаемое тем, кто в эту рясу облачен, за голос Церкви. И именно это, но вовсе не критика рок-культуры, ведёт к соблазну малых сих.
