коробку и аккуратно, держа кончиками пальцев, положил туда бутылку. Отдам Каткову, пусть на пальчики проверит. Скорее всего, Дубов выпивал не один. Посмотрим, кто к нему в гости хаживал…
— Мрачно здесь, — вздохнула Света… — Неживым пахнет.
— Просто давно не проветривали, — сказал я. — Но я закончил, сейчас еще с соседями поговорим — и в город возвращаться можно.
Мы вышли на воздух. Птички щебечут, теплый ветерок обдувает запахом травы и безмятежности. Красота.
Зашли на участок соседей, оставив коробку с бутылкой в доме Дубова. Прямо на улице под раскидистой яблоней уже накрыт скатеркой с рукодельной вышивкой дощатый стол. Вместо обещанного чайника среди чашек важно возвышался, словно вельможа над челядью, пузатый советский самовар. Отливая серебром, он чинно ждал гостей.
— Проходите, люди добрые, — старик радушно закивал, волоча из дома очередной колченогий табурет. — Попробуйте чебуреки. Лучше Ильинишны такие никто не печет.
— Спасибо, — Света не спешила садиться. — Неудобно как-то, мы просто вас поспрашиваем.
— Неудобно, когда дети соседские на тебя похожи, и в почтовый ящик гадить тоже неудобно, а у нас так здесь заведено. Пришел гость, будь добр, за стол садись.
— Спасибо, — я сел первым и кивнул Свете, мол, уважь хозяев, диалог проще без галстуков вести.
Та присела на краешек самодельного табурета.
Из дома показалась Илинишна, что несла бутыль с прозрачной жидкостью и стопки.
— А это лишнее, спасибо, конечно — скрестил я руки, опознав самогон. — Мы на службе.
Хозяйка пожала плечами и развернулась, собираясь унести угощение обратно.
— Куда? — встрепенулся дед. — Вертай взад! Я-то не на службе.
— Обойдешься, — огрызнулась бабуля и пошла-таки прочь, что-то ворча себе под нос.
Дед, конечно, не был орлом, но за женой слетал быстро. Выхватил бутыль и, прижав к груди, как ребеночка, помчался назад. Ильинишна потрясла морщинистым кулаком ему вслед, поохала, но пререкаться больше не стала. Села с нами за стол и стала разливать чай.
— Вот я контра! — хлопнул себя по лбу дедок. — Сам не представился и вас не спросил, как величать. Семен, — протянул он мне руку. — Ну, а Ильинишну вы знаете.
— Андрей, — ответил я. — А это Света.
— Стало быть, из милиции вы? — прищурился дед Семен. — убивца ловите, что Глебку сгубил?
— Его самого. Расскажите нам о потерпевшем. Часто он здесь бывал?
— Да на выходных только, и то, чтобы покуражиться, — махнул рукой дед на соседний участок. — Вон, смотри, как все лебедой заросло. Совсем не следил за участком, одни девки в голове, — дед наклонился ко мне и, понизив голос, проговорил. — Но я его не осуждаю. Девки — это лучше, чем лебеда…
Ильинишна зыркнула на мужа, а тот, хихикнув, отодвинулся от нее чуть подальше, на всякий случай.
— Больше никто к нему не приходил?
— Не видел никого, вроде… Хотя нет. Был один типчик. Глаза колючие и рожа такая пренеприятнейшая. Как у бандита с большой дороги.
— Когда? Подробнее описать сможете?
— Когда — не помню. Может, неделю назад, может, две. А описать не смогу точнее. Не разглядел шибко. Он же не баба, чтоб на него глазеть.
— А женщина одна и та же к нему приезжала или разные?
— Почитай как полгода одна и та же, вроде… Кто ж их в одежде-то разберет. Да и свечку я не держал, бабка бы меня зашибла за такое дело.
— Они скандалили, ругались?
— Кричала частенько бабенка, охала, — хитро прищурился Семен. — Но не ругачка это вовсе была…
— Ты слова-то подбирай, похабник старый, — шикнула Илинишна. — С людьми культурными за столом сидишь.
— А я, про между прочим, правду говорю. Как есть. Человеки для того и созданы, чтобы любить друг дружку по-всякому, а в старости только обсуждать да вспоминать остается. У-ух, мать, а помнишь, как мы с тобой в юности в стогу на Ивана Купала…
— Угомонись, — Ильинишна снова отвесила подзатыльник, но Семен был начеку и ловко увернулся от разящего удара, как престарелый мастер шаолинь.
Чаек оказался славный. С мятой, ромашкой и другим каким-то ароматным сеном. Зажаристые, сочные внутри чебуреки так и таяли во рту. Света поначалу надкусывала угощение, оттопырив пальчики, но, распробовав, стала уминать пирожки за обе щеки. Видно, все же она кровей голубых, и мать ее домашней выпечкой не баловала.
Семен между разговорами улучил момент и опустошил стопку. Крякнул, занюхал кусочком ржаного хлеба, но в рот его не отправил. Блюл старинную традицию — после первой не закусывать. Только у нас первую чарку всегда занюхивали. Не всегда хлебом-снедью, при отсутствии оных можно и головой соседа или собственным рукавом, на худой конец.
— Помогите, соседи! — за калиткой возникло зареванное лицо, женщина в белом платке и перепуганными глазами.
— Что случилось, Настасья? — спросил Семен.
— Васька убьется, боюсь.
— Как — убьется?
— На березу залез, а обратно не может.
— Так пошто он туда, дурень, вскарабкался?
— А я почем знаю?
— Вот дурной у тебя мужик, и как прикажешь нам его доставать?
— Да не мужик это, а кот.
— Тьфу ты, напугала. Мужика же твоего тоже Василием кличут. Где ж ты видела, чтобы коты об землю разбивались? Пущай сидит.
— Так уже с утра там торчит, — всхлипывала Настасья. — Канючит тонким голосом, на помощь зовет. Сердце разрывается, жаль животинку. А Василий мой на рыбалке.
Семен поскреб проседь редкой бороденки:
— Есть у меня лестница, но, боюсь, коротковата будет для березы-то.
Я встал из-за стола:
— Пойдемте посмотрим, как животному помочь.
— Добро, — кивнул Семен. — Я с тобой. Не скучайте дамы, — повернулся он к Свете и к жене. Мы скоро. Скотину спасти надобно. Грех на скормление воронам Ваську оставлять.
Дачный домик, где блажил Васька, оказался через три усадьбы. Вокруг тонкой березки уже собралась ребятня, разрабатывая план спасения.
— А давайте в него картохой пульнем, — предложил рыжий и вихрастый. — Он испугается и слезет.
— Я те ща пульну! — Настасья изловила несостоявшегося живодера за ухо и завела руку по дуговой траектории, придав пацану ускорение, дабы тот поспешил удалиться. — А ну, кыш отсюда! Нечего зенки пялить. Цирк нашли!
Затем посмотрела наверх. В сотый раз покыскала, погрозила кулаком древесной кроне, попричитала, а
