Читаем без скачивания Сатори в Париже. Тристесса (сборник) - Джек Керуак

Но видя зловещую атмосферу «литературы» вокруг себя, и шмара эта не позволит моему издателю выжужжать меня к себе в кабинет на настоящую деловую трепотню, я встаю и рычу:

«Ай бля, j’m’en va à l’Angleterre» (Ай бля, поехал я в Англию»), хотя на самом деле нужно было сказать:

«Le Petit Prince s’en va à le Petite Bretagne».

Значит: «Маленький Принц поехал в Маленькую Британию» (или же Бретань).

17

А на Gare St-Lazare я купил «Эр-Интер»-овский билет в один конец до Бреста (не вняв совету Гуле) и снял наличкой по дорожным аккредитивам $50 (целое дело), и пошел к себе в гостиничный номер и два часа переукладывал все, чтобы оно стало в порядке, и проверял половик на полу, не осталось ли от меня какого ворса, а потом спустился и весь прихорошился (побрился и т. д.), и попрощался со злобной женщиной и приятным мужчиной, ее мужем, которые правили этой гостиницей, уже надев шляпу, от дождя шляпу, которую намеревался носить на полночных морских скалах, всегда натягиваю ее на левый глаз, наверное, потому, что так я носил свою беску на Флоте – Никаких великих воплей, мол, пожалте к нам еще, не последовало, однако портье наблюдал за мною так, словно типа однажды со мной бы попробовал.

Стартуем мы в такси к летному полю Орли, снова под дождем, уже 10 утра, такси сквозит себе дальше с прекрасною скоростью мимо всех этих знаков с рекламой коньяка и удивительных каменных сельских домиков между ними с французскими садиками цветочков и овощей, исключительно ухоженных, все зеленое, как, я себе представляю, должно быть теперь в Стардоброй Англии.

(Как псих, я прикидывал, что из Бреста смогу улететь в Лондон, всего же 150 миль по прямой.)

В Орли сдаю свой маленький, но тяжелый чемодан в «Эр-Интер» и после брожу вокруг часов до 12, полуденного вызова на посадку. Пью коньяк и пиво в поистине великолепных кафе, что у них в этом аэровокзале, ничего и близко столь унылого, как в Айдлуайлде-Кеннеди, с его счетом плюшевых ковров, коктейль-салонов и Всем-Тихо. Вторично даю франк даме, которая сидит перед туалетами за столом, спрашивая ее: «Зачем вы здесь сидите и почему люди дают вам чаевые?»

«Потому что я убираю уборную» что я понимаю тут же и ценю, думая о маме дома, которой приходится убираться в доме, пока я во всю глотку ругаюсь с телевизором со своего кресла-чалки. Поэтому говорю:

«Un franc pour la Française».

Мог бы сказать «Преисподней Белосовиной Святой Терезии!» и ей бы все равно б до лампочки. (Было бы до лампочки, но я сокращаю все, в манере великого поэта Роберта Бёрнза.)

В общем, теперь я пою «Матильду», потому что перезвон, объявляющий рейсы, поется в точности, как эта песня, в Орли. «Ма – Тиль – Даа» и тихий девочкоголос: «У выхода 32 производится посадка на рейс 603 Панамериканских Авиалиний в Карачи» или «У выхода 49 продолжается посадка на рейс 709 авиакомпании Кей-Эл-Эм Роял Датч в Йоханнесбург» и тому подобное, ну и аэропорт здесь, люди слышат, как я повсюду распеваю «Матильду», и я уже поимел долгую беседу о собаках с двумя французами и таксой в кафе, а теперь вот слышу «У выхода 96 начинается посадка на рейс 3 авиакомпании Эр-Интер в Брест» и направляюсь туда – по длинному гладкому коридору —

Иду я, клянусь, с четверть мили и дохожу практически до конца здания аэровокзала, и вот этот «Эр-Интер» двухмоторный, старый «Би-26», наверное, с которым озабоченные механики все возятся вокруг пропеллера по левому борту —

Пора лететь, полдень, но я спрашиваю людей там «Что случилось?»

«Часовая задержка».

Тут нет туалета, нет кафе, поэтому я иду назад до самого конца скоротать этот час в кафе и жду —

Возвращаюсь в час.

«Получасовая задержка».

Решаю пересидеть, как вдруг мне надо в туалет в 1:20 – Спрашиваю у видимо-испанца, явно-на-Брест пассажира: «Как по-вашему, успею сгонять в туалет на аэровокзале?»

«О конечно, времени навалом».

Смотрю, механики снаружи по-прежнему озабоченно возятся, поэтому я спешу эти четвертьмили назад, в туалет, кладу еще франк смеху ради Ла-Франсэзке, как вдруг слышу «Ма – Тиль – Даа» нараспев со словом Брест, поэтому я, как Кларк Гейбл с его лучшей иноходью, рысю назад почти со скоростью спортивного ходока, если вы меня поняли, но когда туда добираюсь, самолет уже рулит к дорожке, пандус откатили, по которому все эти предатели на борт вползли, и летят они в Бретань с моим чемоданом.

18

Теперь я должен барахтаться по всей Франции с чистыми ногтями и радостной туристской харей.

«Calvert!» богохульствую я у стойки (за что мне неловко, О Господи), «Я за ними поеду на поезде! Вы можете продать мне билет на поезд? Они улетели с моим саквояжем!»

«Для этого вам надо приехать на Gare Montparnasse, но, уж простите меня очень, месье, но это самый нелепый способ опаздывать на самолет».

Я говорю себе «Ну да, жмотье, построили бы лучше туалет».

Но еду в такси пятнадцать миль обратно на вокзал Монпарнас и покупаю билет в один конец до Бреста, первый класс, и пока думаю о своем чемодане, и что сказал Гуле, я также теперь припоминаю пиратов Сен-Мало, не говоря уж о пиратах Пензанса.

Кому какое дело? Догоню этих крыс.

Сажусь в поезд средь тысяч людей, выясняется, что в Бретани праздник, и все едут домой.

Есть там такие купе, где могут сидеть обилеченные по первому классу, и такие узкие переулки к окну, где стоят обилеченные по второму, опираясь на окна, и глядят, как мимо катит земля – Я прохожу первое купе вагона, который себе выбрал, и ничего, кроме женщин и детей – Я инстинктивно знаю, что предпочту второе – И я его предпочитаю! Потому что вижу я там не что иное, а «Le Rouge et le Noir» (Красное и Черное), иными словами Вооруженные Силы и Церковь, французского солдата и католического священника, и мало того, еще и двух приятных с виду пожилых дам и причудливой наружности вроде-пьяного парня в углу, итого пятеро, шестое и последнее место мне, «Жану-Луи Лебри де Керуаку», как я тут же и объявляю, зная, что я дома, и они поймут, что семейство мое поднабралось причудливых манер в Канаде и США – что я и провозглашаю, разумеется, только осведомившись «Je peu m’assoir?» (Можно присесть?), «Да», и я извиняюсь через ноги дам и плюхаюсь прямо рядом со священником, шляпу уже снял, и обращаюсь к нему: «Bonjour, mon Pе´re»[47].

Вот как надо ехать в Бретань, судари мои.

19

Но бедный священничек, скажем, смуглый, он же шварц, и очень мелкий и худенький, руки у него дрожат, словно от малярии и, поди знай, от Паскальянской болезненной тяги к уравнению Абсолюта, а то и Паскаль, может, напугал его и прочих иезуитов своими чертовыми «Письмами к провинциалу», но как бы то ни было, я заглядываю в его темные карие глаза, я вижу это чуднóе маленькое попугаичье понимание всего, и меня тоже, и я луплю себя в ключицу пальцем и говорю:

«Я тоже католик».

Он кивает.

«Ношу Священную Королеву, а еще Св. Бенедикта».

Он кивает.

Он такой маленький парнишка, что можно сдуть единственным набожным воплем, вроде «O Seigneur!» (О Господи!)

Но вот я обращаю свое внимание на шпака в углу, который ест меня глазами в точности одного моего знакомого ирландца по имени Джек Фицджеральд, и та же безумная иссохшая ухмылка, словно сейчас скажет «Лана, где бухло спрятал в этом своем дождевике» но он всего-навсего произносит по-французски:

«Снимайте дождевик, кладите на полку».

Извиняясь, ибо приходится стукаться коленками со светловолосым солдатом, и солдат печально щерится (птушта я ездил на поездах с австраляками через всю военную Англию 1943-го), я запихиваю ком плаща наверх, улыбаюсь дамам, которым лишь бы только домой добраться, и к черту всех персонажей, и говорю свое имя парню в углу (как и обещал).

«А, бретонское. Живете в Ренне?»

«Нет, я живу во Флориде в Америке, но родился и т. д. и т. п.» всю долгую историю, которая их интересует, а потом спрашиваю, как звать парня.

Имя у него красивое, Жан-Мари Нобле.

«Бретонское?»

«Mais oui». (Ну да.)

Я думаю: «Нобле, Гуле, Аве, Шанзекре, вот уж полно в этой стране забавных в написании имен» а поезд тут трогается, и священник со вздохом устраивается, а дамы кивают, и Нобле пялится на меня так, будто подмигнул бы в пропозиции не забухать ли нам, долгая дорога впереди.

Поэтому я говорю «Давайте мы с вами прикупим чего в commissaire»[48].

«Если хотите попробовать, ладно».

«А что не так?»

«Валяйте, сами увидите».

И точно, нам приходится нестись, петляя, чтоб ни в кого не врезаться, через семь вагонов, набитых окностоятелями, и сквозь ревущие раскачивающиеся тамбуры, и перепрыгивать через хорошеньких девушек, сидящих на полу на книгах, и избегать столкновений с толпами матросов и пожилыми сельскими джентльменами, и прочей публикой, праздничный поезд домой, вроде Атлантической Береговой Линии, идущей от Нью-Йорка до Ричмонда, Роки-Маунта, Флоренса, Чарлстона, Саванны и Флориды, на Четвертое Июля или Рождество, и все с дарами, как данайцы, которых мы не боимся —