Ведекинд Франк
Пробуждение весны
Франк Ведекинд
Пробуждение весны
Детская трагедия
Перевод Федера под редакцией Федора Сологуба
Человеку в маске
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Сцена первая
(Комната)
Вендла: Зачем мне сделали такое длинное платье, мама?
Госпожа Бергман: Сегодня тебе исполнилось четырнадцать лет!
Вендла: Если бы я знала, что ты сделаешь мне такое длинное платье, так лучше мне не дожить до четырнадцати.
Госпожа Бергман: Платье не такое длинное, Вендла! Что ж делать? Я не виновата, что моя дочка растет и растет с каждой весной. Как же тебе, взрослой девушке, расхаживать в принцессе?
Вендла: Во всяком случае, моя принцесса идет мне больше, чем этот халат. - Дай мне еще поносить ее, мама! Хоть одно только лето. В четырнадцать или в пятнадцать, эта хламида мне всегда будет впору. - Оставим ее до следующего дня моего рождения. Теперь я только буду наступать на оборку.
Госпожа Бергман: Не знаю, что и сказать. Я бы тебя, дитя, охотно оставила, как ты есть. Другие девочки в твоем возрасте бестолковые дылды. Ты совсем не такая. - Кто тебя знает, какою будешь ты, когда другие только начинают развиваться.
Вендла: Кто знает - может быть, меня уже и на свете не будет.
Госпожа Бергман: Дитя, дитя! Откуда у тебя эти мысли!
Вендла: Ничего, милая мама, не горюй.
Госпожа Бергман: (целуя ее) Сокровище мое, ненаглядное!
Вендла: Они приходят ко мне по вечерам, когда я не сплю. И от них мне вовсе не грустно, и даже знаю, что потом лучше засну. - Грешно, мама, думать об этом?
Госпожа Бергман: Ну, иди и повесь хламиду в шкаф! Надевай себе с Богом свою принцессу! - Я как-нибудь при случае подошью тебе воланов пальца на четыре.
Вендла: (вешая платье в шкаф) Нет, уж лучше быть двадцатилетней!..
Госпожа Бергман: Если бы только тебе не было так холодно! - В свое время и это платьице было достаточно длинно, но...
Вендла: Теперь, когда наступает лето? - Ах, мама, ведь и у детей дифтерит из-под коленок не начинается. Поищи таких бедняг. В мои годы не зябнут, особенно в ногах. Мама, разве лучше, чтобы было очень жарко? Благодари Бога, что твое сокровище не обрезало в одно утро рукава и не вышло к тебе на встречу, так без чулок и башмаков! Когда я буду носить мою хламиду, внизу я оденусь царицею эльфов... Не бранись, мамочка, этого никто не увидит.
Сцена вторая
(Воскресный вечер)
Мельхиор: По мне это слишком скучно. Я больше не играю.
Отто: Тогда и нам придется бросить. Ты приготовил уроки, Мельхиор?
Мельхиор: Да вы продолжайте!
Мориц: Куда ты идешь?
Мельхиор: Гулять.
Георг: Да уже смеркается!
Мельхиор: Почему мне нельзя гулять в темноте?
Эрнест: Центральная Америка! -Людовик XV! -Шестьдесят стихов из Гомера! - Семь уравнений!
Мельхиор: Проклятые уроки!
Георг: Хотя бы завтра не было латинского сочинения.
Мориц: О чем ни вспомнишь, а все в голову лезут уроки.
Отто: Я пойду домой.
Георг: И я, готовить уроки.
Эрнест: И я, и я.
Роберт: Покойной ночи, Мельхиор.
Мельхиор: Приятного сна.
(Все, кроме Морица и Мельхиора, уходят)
Мельхиор: Хотел бы я знать, для чего, в конце концов, мы живем на свете!
Мориц: Лучше бы мне клячей быть, дрожки таскать, чем в школу ходить. Для чего мы ходим в школу? - Мы ходим в школу для того, чтобы нас экзаменовали, - а для чего нас экзаменуют? Чтобы мы провалились. Ведь семеро должно провалиться уже потому, что в следующем классе может поместиться всего шестьдесят человек. - Мне так не по себе, с Рождества... Чорт возьми! Если б не отец, я сегодня же связал свой узелок и отправился бы в Альтонз!
Мельхиор: Поговорим о чем-нибудь другом.
(Они прохаживаются)
Мориц: Видишь там черную кошку с задранным кверху хвостом?
Мельхиор: Ты веришь в приметы?
Мориц: Не знаю, наверно... Она оттуда пришла. Ничего нельзя сказать.
Мельхиор: Я думаю, это Харибда, в которую попадает всякий, кто вырвался из Сциллы религиозных убеждений. - Сядем здесь, под буком. Теплый ветер несется с гор. Хотел бы я теперь быть наверху, в лесу, молодой дриадою, всю долгую ночь, на самых вершинах колыхаться и качаться.
Мориц: Застегни курточку, Мельхиор!
Мельхиор: Ух, раздувает одежду!
Мориц: Как темно! - руки перед самым носом не вижу. Ты где?.. А ты не думаешь, Мельхиор, что стыдливость в человеке - только следствие воспитания?
Мельхиор: Вот об этом я думал третьего дня. Мне кажется, что стыдливость очень глубоко внедрилась в человеческую натуру. Представь себе, что ты должен совсем раздеться перед своим лучшим другом. Ты этого не сделаешь, если и он не станет делать то же самое. - К тому же, это более или менее дело моды.
Мориц: Я уже думал, когда у меня будут дети, мальчики и девочки, я заставлю их спать в одной и той же комнате, если можно, на одной кровати; чтобы утром и вечером, одеваясь и раздеваясь, они помогали друг другу; в теплое время все они, и мальчики и девочки, буду у меня носить только короткую тунику из белой шерсти, подпоясанную кожаным ремнем. Мне кажется, что если они так вырастут, то они потом будут спокойнее, чем мы.
Мельхиор: Да, я уверен в этом, Мориц. Но вот вопрос, если у девочек будут дети, что тогда?
Мориц: Как будут дети?
Мельхиор: В этом отношении я верю в известный инстинкт. Я думаю, что, если, например, кота и кошку запереть вместе и держать их без сношения с внешним миром, т.е. совершенно предоставить их собственным влечениям, - я думаю, что рано или поздно кошка родит. Хотя ни она, ни кот не видели примера, который открыл бы им глаза.
Мориц: У животных это, конечно, должно получиться само собой.
Мельхиор: У людей, я думаю, тем более. Послушай, Мориц, когда твои мальчики спят на одной постели с девочками, и в них возникают первые половые возбуждения - я с кем угодно готов держать пари...
Мориц: Пусть в этом ты прав. Но, во всяком случае...
Мельхиор: У твоих девочек в соответствующем возрасте было бы так же! Не от того, что именно девочки. Конечно, наверное сказать нельзя... во всяком случае можно предположить... И любопытство не замедлило бы сделать свое дело.
Мориц: Кстати, один вопрос.
Мельхиор: Ну?
Мориц: А ты ответишь?
Мельхиор: Конечно!
Мориц: Правду?
Мельхиор: Вот тебе моя рука. Ну, Мориц?
Мориц: Ты уже написал сочинение?
Мельхиор: Да говори, не стесняйся. Ведь здесь никто не видит и не слышит нас.
Мориц: Само собою разумеется, мои дети целыми днями должны были бы работать во дворе или в саду или развлекаться играми, связанными с телесным напряжением. Они должны были бы ездить верхом, делать гимнастику, лазать, и, главное, не спать в таких мягких постелях, как мы. Мы ужасно изнежены. - Я думаю, что совсем ничего не увидишь во сне, если спать на жестком.
Мельхиор: Теперь я буду спать всегда, вплоть до сбора винограда, в моем гамаке. Я задвину мою кровать за печку. Она складная. - Прошлой зимой мне приснилось, я так долго хлестал нашего Лоло, что он не мог пошевелиться. Это было самое страшное из всего, что мне когда-нибудь снилось. Что ты так странно смотришь на меня?
Мориц: Ты уже испытывал?
Мельхиор: Что?
Мориц: Как ты это называешь?
Мельхиор: Половое возбуждение?
Мориц: М-гм.
Мельхиор: Да.
Мориц: И я.
Мельхиор: Уже давно. Скоро год.
Мориц: Меня точно молния опалила.
Мельхиор: Ты видел во сне?
Мориц: Да, но совсем немного. Ноги в небесно-голубом трико. Они вздымались над кафедрой. Точнее сказать, мне показалось, что они перепрыгивали туда. Я видел их мельком.
Мельхиор: Георгу Циршницу снилась его мать...
Мориц: Он тебе это рассказывал?
Мельхиор: Там, на Гальгенштеге!
Мориц: Если бы ты знал, что я перенес с той ночи!
Мельхиор: Угрызения совести?
Мориц: Угрызения совести? Смертная тоска!
Мельхиор: Господи Боже!
Мориц: Я считал себя погибшим. Мне казалось, что я страдаю какою-то внутреннею порчею. Наконец я успокоился только тем, что стал записывать свои впечатления. Да, да, милый Мельхиор, последние три недели были для меня, как Гефсиманская ночь.
Мельхиор: В свое время я более или менее ожидал этого.
Мориц: И при том, ты почти на целый год моложе меня!
Мельхиор: Ну об этом, Мориц, я и не подумал бы. По моим наблюдениям нет определенного возраста для того, чтобы впервые всплыл это фантом. Ты знаешь большого Лермейера с соломенно-желтыми волосами и с длинным носом? На три года старше меня. Гансик Рилов говорит, что ему до сих пор снятся только песочные пирожные и абрикосовое желе.
Мориц: Скажи, пожалуйста, как может Гансик Рилов судить об этом!
Мельхиор: Он его спросил.
Мориц: Он его спросил? - Я никогда не решился бы спросить кого бы то ни было.
Мельхиор: Да ведь меня спросил же.
Мориц: Ну, да! - Может быть, Гансик уже написал свое завещание. Право, странную игру затеяли с нами. И за это мы должны еще благодарить. Я не помню, чтобы когда-нибудь скучал по возбуждениям этого рода. Почему не дали мне спать спокойно, пока все не затихло бы? Мои милые родители могли бы иметь сотню детей получше. Но я появился, не знаю как, и должен отвечать за то, что и я здесь. - А ты, Мельхиор, не думал о том, каким собственно способом и мы затесались в эту толчею?
