- Вы мне перестаньте здесь, - ничуть не смутившись смелости подозреваемого, бабахнул участковый. - Вы оскорбили священнослужителей, а за это нужно отвечать. Вы - хулиган, милейший, а не композитор.
В этот момент милиционер наклонил голову, и его фуражка вдруг упала, ударив Георгия по лицу. Тот покраснел, будто от пощечины, опустил глаза и заплакал.
Верзила отпрянул от неожиданности, стал вытирать платком налысо обритый череп и, подобрев, промолвил:
- Вот вам квитанция, заплатите штраф, и больше не хулиганьте.
Нет, Георгий Свиридов вовсе был не хулиганом. Он композитор. Правда, не такой известный, как его тезка-однофамилец, но все же в музыкальных кругах на слуху и произведения, исполняемые его детищем квартетом "Квартал", узнаются сразу. В эту ночь он решил писать только сюиты, и одна родилась в страшных муках.
Неповторимостью и смелостью таланта он многого добился, но вот эта мнимая принадлежность к клану классика не давала покоя. В литературе, пожалуйста - два Толстых олицетворяли русскую словесность, два Сологуба сочиняли вирши. Но, чтобы в музыке, где ценна индивидуальность, где рождаются гении раз в столетие, два Свиридова, да ещё проповедующие диаметрально разные идеи - это увольте. И не важно, что классика уже нет. "Метель", "Время, вперед!" часто крутят по телевизору, набили оскомину духовные песнопения, в которых он, как монах, погряз. Того исполняют, а сюиты Георгия так и остались в пустующих оркестровых ямах, партитура пылится в запасниках музыкального общества, будто подметные письма или дела на Лубянке. Выкупил однажды передачу на радио, нашел критиков для хвалебных од, в "Комсомольце" промелькнуло поздравление к Дню рождения, а толку-то. Знают, что есть, мол, такой композитор, а дороги не дают. И все из-за того, что классику довелось родиться раньше.
Руку он набил, талант стал непревзойденным, нужно только создать новое имя - точное, броское, звучащее. Тогда весь мир покорится его музыке. Она проникнет в души людей, всколыхнет и магическим образом высвободит их, увлечет за собой, потому что в ней будет все: от сотворения мира до термоядерной катастрофы. В каждой ноте услышат правду жизни, в каждом звучании почувствуют присутствие Бога и Дьявола. Она возвратит мир в первозданную природу, где царствуют сила, страсть и жажда крови. Слушатель, погруженный в летаргический сон, подчинится её воле, без колебания пойдет за ней и на веселье, и на эшафот.
Красота, созвучие - это придумано для дураков. Он-то это знает. Музыка - колдунья. Действуя на психику живого существа, она в состоянии вершить судьбами стран и континентов, очаровывать и обожествлять своего создателя, на зов которого устремятся миллионы. Это он, Георгий, бог, это его дар разрушит прогнившие догмы и отнимет человечество от поповского ярма.
Полжизни он отдал музыке. Его беззаветная любовь затмевала другие радости, заглушала весенние раскаты, укрывала от дуновений молодых ветров. Она была и женой его, и любовницей: повелевала, покоряла, опустошала и в тоже время вдохновляла, каждый раз открывая в нем ранее неведомые возможности. Она была безумием и наслаждением. Он убегал, проклинал, но неизменно возвращался, понимая, что без неё не проживет и дня. Действительно, колдунья!
Георгий упивался этой любовью. Он её чувствовал, он её видел, он её знал. Ужасающий вид, который однажды приняла, стал родным, невероятная цена, что была отдана за любовь, теперь кажется такой незначительной. Музыка дала все - честолюбие и самоутверждение, власть над ней и покорность. Но нужно достичь вершины, пробить армию недоучек и кликуш, завистников и мздоимцев. А как достичь, прозябая в серой массе обыденности, как добиться признания гениальности, имея такую печать в паспорте Свиридов? Только работой. И он трудился, жертвуя всем, не обращая внимания на недовольство родных и усиливающуюся в последнее время головную боль.
Работа увлекала Георгия, муки и радости творчества закаливали и без того твердый характер. Он шел напролом, переступая и раздавливая противников, вбивая кол в отвратительное осиное гнездо Союза композиторов. Его напор, как лом, сметал нахохленные головы старцев, как кувалда, оглушал и кромсал в щепки монолит музыкального бомонда. "Нужно избавляться от старьевщиков, - твердил себе Георгий. - Как Маяковский выбросил Пушкина на свалку, так и мне предписано вколотить последний гвоздь в крышку гроба уходящего в историю классицизма. Разве это искусство? Художник должен опережать время, найти код грядущего и управлять им. Зашифрованные символы прошлого тянут ко дну, настоящее мелькает и мгновенно умирает. Только будущее способно дать власть, силу и могущество".
Георгий продолжал утверждать себя. В яростных схватках за роялем разрывал цепи недоверия и недопонимания, вонзался в пучину, в самое логово композиторского лобби, раскалывал его и уничтожал по отдельности, усердием доказывал ленивым и бесталанным свое превосходство. Его боялись, сторонились, предпочитали обходить стороной. Но он шел на пролом, внедрялся, находил слабые места и бил изнутри.
Незаметно в этих баталиях и появилось кем-то брошенное имя - Колов. И он принял его. Пусть говорят, что это девичья фамилия матери, пусть злопыхатели роются в архивах, поражаются безвкусице Георгия. Но оно точно отражает его натуру - убойную, непредсказуемую, гениальную. Гений - это одержимость и абсолютный эгоизм. Нужно лишиться всего лишнего, отягощающего, нужно научиться заглушать порывы сердца, подчинить волю только одному, нужно бить противника, не выбирая оружия, тогда и мир покорится тебе.
Гордое осознание себя над толпой и "болезнь гениальности" не мешали работе, наоборот, помогали преодолевать все тягости и лишения. И однажды справедливость восторжествовала, годы самоистязания не прошли напрасно.
Колов зазвучал, возвысился, создавая магическими звуками волшебство. Радио и телевидение транслировали его сольные концерты, журналисты ловили каждое произнесенное им слово, в Зале имени Чайковского установили спешно выполненный Глазуновым портрет. Дирижеры с мировым именем заключали контракты, национальные симфонические оркестры срочно перекраивали гастроли, чтоб выступить в Москве с новым, полностью коловским репертуаром.
Мечта сбывалась. Он уже не следил за своими произведениями. Они жили своей отдельной жизнью. Это и настораживало. Правда, в ВААПе прослеживали их проявления, отстегивали немалые проценты, но деньги не могли удовлетворить амбиции гения. Он подвергал себя испытаниям не для этого. Его музыка должна заменить храмы, заглушить глас божий и показать начало начал. В болоте религий музыка не может быть свободной, она не способна к искренности, как поющая плоть оленя в период спаривания. Чистые, притягивающие звуки, заключенные в свободном полете мелодии, вознесутся над будущим земли, олицетворяя только одну почитаемую религию, религию страсти. Тот таинственный, утраченный предками код, и приведет к спасению.
Говорят, в начале было слово... В начале была плоть. И страсть. И песня этой плоти. И сила этой страсти. Музыка любви, чистоты живого, не засоренная рабским поклонениям - вот куда нужно стремится. Она в будущем. Только там будут низложены небесные божества, оскверняющие плоть, только там, боготворя страсть, мы познаем настоящую свободу.
Все новые и новые сюиты отлетали из-под пера, нотные ряды, разбросанные в запале вокруг рояля, самопроизвольно укладывались по кучкам и сразу же забирались для тиражирования партий музыкантами из "Квартала".
Сюиты рождались одна за другой, каждый раз становясь лучше, чище, понятней. Еще чуть-чуть, ещё усилие, и он достигнет цели. Здесь не надо думать. Думать вообще вредно. Работать и работать. Слушать и записывать. Он подскажет, Он выведет. Он слово дал. Договор был заключен. Но этот колченогий и не подозревает, кому доверил, у кого возьмет после смерти душу. Музыка Георгия подчинит и Его и тогда...
К нему часто являлся Ницше, прячущий под смирительной рубашкой сапог с целительной жидкостью. Он садился на тюки партитуры, болтал голыми пятками и смотрел на Георгия умными, знающими ответ глазами.
Колов уже распознавал из миллиардов звуков тот самый, который должен стать проводником. Он его чуял, как зверь чует добычу, напрягая слух и обоняние, возбуждаясь от предвкушения победы. Здесь она, совсем близко.
Из тайников мозга с нарастанием гремели бубны, в венах пульсировала возмущенная стихия. Еще бы! Сама природа сопротивляется его напору, сама вселенная становится у него на пути.
Но создатель и должен идти наперекор, наперерез, напролом, разрушая веками выстроенное, выстраданное и непоколебимое мироздание, чтоб быть впереди. Идти по только ему ведомому маршруту, сквозь пространство и время. И пусть заключена сделка, пусть обманом он достигнет цели. Ложь давно стала праведной, и потомкам будет все равно, был мессия честен или нет. Если совесть - бог, что ж он молчал столько лет, когда было тяжко, когда чиновники закрывали перед ним двери?
