– Они так богаты?
– Они крайне бесцеремонны, и сделать с этим ничего нельзя: семьи, поклоняющиеся Секех, в вере совершенно истеричны…
– Ясно. Значит, в этот храм я пока не пойду.
– Будет лучше, – Ленц сморщился, глянул в сторону и снова налил себе вина, – если никто даже не услышит о каком-либо вашем интересе, направленном в ту сторону.
– Я понял вас. Но здесь, увы, решать уже не мне. Если обстоятельства все же приведут меня в храм, я найду способы перевернуть его вверх дном.
– Даже так?
– Хуже, чем вы думаете.
Ленц раздвинул губы в понимающей улыбке.
– Ну, как бы то ни было – опасайтесь этих людей. Они не боятся никого и ничего. Пеллийская политика для них – ничто, они двигаются исключительно в русле своих интересов, которые скрыты от простых смертных. Человек, оказывающийся в этом движении, себе уже не принадлежит. Нет, я не имею в виду какие-либо заговоры, однако… Верующими манипулируют все, это понятно, но власть жрецов Секех проникает куда глубже, чем нам с вами хотелось бы. Будь моя воля, я инициировал бы расследование по поводу тех методов, которые они применяют для обработки своих прихожан, да вот только никто и никогда на такое не пойдет… Юг и так крайне взрывоопасен.
– Вы знаете, – Маттер смочил губы в вине и достал из кармана трубку, – я постоянно слышу это утверждение – от самых разных людей, и в большинстве случаев слова эти кажутся мне не очень убедительными. Я не вижу здесь ни нищеты, ни, тем паче, безысходности. Юг развивается, здесь полно работы, и работа эта оплачивается весьма достойно: всем, для всех! В чем же дело? Наш горный Север, скажем уж прямо, выглядит куда более затхлым местом, однако там никто не ноет о разрушенной судьбе…
– Здесь надо пожить, – неторопливо ответил Ленц. – Пожить не год, не два: больше. Здесь, на Юге, традиционный правящий слой в течение целых тысячелетий сохранял не только свой уклад и привилегии, но и влияние, ведь после Династических войн уцелевшие фамилии и дома навсегда отошли от большой политики, оставив ее столице и Срединным островам. Это там рубили головы, писали гениальные пьесы и строили корабли, мечтая снова ходить за океан. А Юг замкнулся в себе – амбиции из него вышибли, так что аристократии не оставалось ничего иного, кроме как сидеть в своих замках, ездить на охоту да резаться от скуки на дуэлях. И знаете, такая ситуация устраивала буквально всех. Землепашец сажал пшеницу, рыбак ловил рыбу, торговец копил сундуки с золотом, барон был им всем почти отцом. Каждый знал свое место, понимаете? А потом начался промышленный взрыв, и все перемешалось. С тех пор сменилось уже не одно поколение, но внутренне Юг новую реальность не принимает. И тут, в Майли, это неприятие ощущается особенно остро. Вы, человек, путешествующий по всей планете, ведущий дела в столице и вхожий в самые раззолоченные двери, видите вокруг себя красивые здания, новые фабрики… и все такое прочее – но разве вы видите семьи, которые потеряли то, чем владели несколько тысяч лет? Потеряли навсегда, господин Маттер. Они могут по-прежнему сидеть в своих замках и усадьбах, но никто уже не вернет им старого уклада, при котором слово барона было почти законом, а сам он владел не только землями, но и сердцами? Для этих людей все кончено, они не стоят более ничего, а земли их оценены и являются теперь всего лишь товаром. Всего лишь товаром… как, впрочем, и сами они – товар, не имеющий никакого спроса, а потому не торгующийся на бирже.
– Вы им сочувствуете? – тихо спросил Маттер.
– Сочувствую? О, нет! Все это сонное безделье не вызывает у меня ничего, кроме презрения. Но опасность – да, я ее вижу. Здесь отсутствует традиционный для Пеллии «второй слой» элиты, не отправляющий своих сыновей в политику, но влияющий на нее с помощью финансовых механизмов. На Юге банкир и промышленник никогда не входили во власть, они только выполняли прихоти дуреющих со скуки землевладельцев. И если «старые семьи» вдруг задумают резню, нейтрализовать ее без криков и крови будет просто некому.
– Сыграть назад уже невозможно, – Маттер поднялся из кресла и подошел к балкону. – Трон немало потрудился над тем, чтобы серьезное образование стало доступно для представителей низших слоев общества, а это обстоятельство меняет все.
– Мне, кстати, – Ленц кашлянул, – сии заботы видятся довольно неоднозначными…
Князь резко повернулся и посмотрел на статс-секретаря в упор. Тот, однако, выдержал его взгляд, более того – ответил короткой понимающей улыбкой. Не таких мы видали, ваша светлость…
На лице Маттера промелькнула усмешка.
– У Пеллии просто нет другого выхода, – отчеканил он. – В противном случае мы не выдержим конкуренции с быстро растущими соседями, а времена изоляции давно прошли, причем свободное проникновение идей даже важнее, чем циркуляция капиталов…
Договорить он не успел: дверь кабинета приоткрылась, и в щели появилась знакомая мальчишеская физиономия. Ленц тотчас сорвался с места. Когда он повернулся к гостям, в руках у него была сероватая картонная папка с печатями – не слишком, впрочем, толстая, скорее даже наоборот. Сдув с нее пыль, статс-секретарь протянул папку князю и с необыкновенно деловитым видом взялся за вино. На Маттера он демонстративно не смотрел.
Прежде чем открыть переданный ему документ, Маттер внимательно исследовал печати с датами. Папочка выглядела почти как новенькая, и по всему выходило, что по рукам она не болталась, а довольно быстро была помещена в секретный архив, где и стояла до сегодняшнего дня. Прочитав ничего ему не говорящее имя дознавателя, которое значилось внизу, князь откинул наконец серую картонку. Первое, что он увидел, – сложенный вчетверо чертеж места преступления, то есть какой-то комнаты в храмовых подземельях. Отдельно было нарисовано узкое оконце, через которое вор проник в реликварий. Далее в папке лежала официальная светография молодого Даглана, уже известная Маттеру, и несколько листов протокольных записей, исполненных корявым торопливым почерком дознавателя.
Быстро пробежав их глазами, Маттер откинулся на спинку кресла.
«Странствия Корна и всадники темного неба», – повторил он про себя название древнего манускрипта, ради которого Даглан забрался в темные подземелья храма Секех. Так был поименован этот свиток, написанный на давно забытом языке теократии Барза. И на нем еще – два рисунка, изображающие некие «горящие столбы» и «пляску теней, ими отражаемую»… об этих рисунках речь шла особо, так как дознаватели в древних языках не разбирались и могли при случае перепутать, а «добыть либо же уничтожить» свиток им было приказано «пусть даже ценой собственной жизни». В Пеллии про такие приказы Маттер еще не слышал никогда…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
