За годы, проведенные в лагерях и ссылке, Ариадна окрепла: стала мудрее и опытнее. В еще большей степени, чем в 1936—1937 годах, она ощутила теперь свое творческое призвание — живописное и писательское. Ее возросшее литературное мастерство в полной мере проявляет себя в ее письмах к Борису Пастернаку; их переписка, как и переписка Пастернака с Мариной Цветаевой, Варламом Шаламовым, Ольгой Фрейденберг, принадлежит к числу шедевров русской эпистолярной культуры.
Пастернак посылал Ариадне свои книги, фотографии, помогал ей материально. Его заслуга в том, что она выжила и выстояла, — поистине огромна. Ариадна и сама сознавала, какое значение приобрел Пастернак в ее судьбе, и была ему благодарна. «Пожалуй, не было бы сил всё глотать и глотать из неизбывной чаши, — писала она Пастернаку 10 января 1955 года, — если бы не было твоего источника — добра, света, таланта, тебя как явления, тебя как Учителя, просто тебя» (I, 345).
Глубже многих других и одним из первых Пастернак увидел и оценил писательский талант Ариадны. «Ты — писательница, и больно, когда об этом вполголоса проговариваются твои письма <...> Старайся уже и сейчас, несмотря на недосуг, набрасывать что-нибудь в прозе...» — советует он Ариадне 26 марта 1951 года [19] . Пастернак не уставал напоминать ей о ее удивительном даре, пытался поддержать в ней веру в будущее. «Если несмотря на все испытанное, — писал он Ариадне 19 января 1950 года, — ты так жива еще и несломленна, то это только живущий бог в тебе, особая сила души твоей, все же торжествующая и поющая всегда в последнем счете и так далеко видящая и так насквозь! Вот особый истинный источник того, что еще будет с тобой, колдовской и волшебный источник твоей будущности <...>. Я верю в твою жизнь, бедная мученица моя...» [20]
Выделявший Ариадну среди других своих современников (и не только как дочь Марины Цветаевой), Пастернак, со своей стороны, не мог не испытывать к ней благодарности, прежде всего — за отзывы и суждения о его творчестве. Ариадна Эфрон была одним из первых читателей романа «Доктор Живаго», и ее письмо от 28 ноября 1948 года — по сути, первый по времени серьезный разбор этого произведения. «...Ты мне написала за всех и лучше всех», — откликнулся Пастернак на это письмо [21] . Позднее, осужденная «на вечное поселение», Ариадна в письмах из Туруханска постоянно размышляет о Пастернаке-поэте; ее письма изобилуют тонкими замечаниями о природе пастернаковского творчества, о выполненных им переводах Гёте и Шекспира; она пытается выразить «радость», которую получает от его стихов, огорчается по поводу нападок на Пастернака в советской печати, сочувствует ему и т. д.
«Когда меня не станет, — писал Пастернак 5 декабря 1950 года, признавая значение Ариадны в его жизни первых послевоенных лет, — от меня останутся только твои письма...» [22]
Чувство единения с матерью, почти утраченное в середине и второй половине 1930-х годов, возрождается в Ариадне, как только она узнает (с опозданием) о ее смерти. Все неурядицы и споры с матерью уходят в прошлое, остается лишь глубочайшая любовь. И нарастает желание увековечить ее образ, сохранить его для будущих поколений. Проницательно и удивительно точно Ариадна предвидела то, что произойдет лишь спустя полтора-два десятилетия.
«Мамину смерть как смерть я не осознаю и не понимаю, — пишет она 5 августа 1942 года З. М. Ширкевич. — Мне важно сейчас продолжить ее дело, собрать ее рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать вс ё о ней, что помню, — а помню бесконечно много. Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе свое большое место, и я должна помочь ей в этом. Потому что нет на свете человека, который лучше знал бы ее, чем я» (I, 56).
Это отношение к смерти Ариадна унаследовала от самой Цветаевой, которая, как известно, страстно пыталась «победить смерть», оживить умершего силой своего искусства, воссоздать его образ «по клочкам писем, по рассказам знакомых, когда живой человек стал воспоминанием, понятием, страшным, как „навсегда” и „никогда”» (I, 108) [23] . Этот импульс лежит в основе цветаевской мемуарной прозы.
Отныне Марина Цветаева становится для Ариадны главной жизненной задачей; к ней прикованы все ее мысли, планы и начинания. Смерть матери, вернее потребность преодолеть ее смерть, оказалась для нее в определенном смысле стимулом выживания. «Я решила жить во что бы то ни стало, — признается она в письме к Анастасии Цветаевой 20 октября 1944 года. — Моя жизнь настолько связана с ее жизнью, что я обязана жить для того, чтобы не умерло, не пропало бесповоротно то ее, то о ней, что я ношу в себе» (I, 75).
«Возвращение» Ариадны к матери, совпавшее с периодом ее внутреннего взросления в 1939 — 1941 годах, — результат духовного перерождения человека, познавшего тюрьму, этапы и лагерь. В одной из позднейших записей (1975) Ариадна признавалась, что в юные годы Марина Цветаева ей была «не под силу, и нужно было столько пережить и перестрадать, чтобы дорасти до понимания собственной матери!» [24] . Посмертная судьба Цветаевой удивительным образом сплелась с «историей души» Ариадны.
Чудом оказавшись среди «доживших и уцелевших» [25] , Ариадна возвращается в родную Москву и в течение последующих двадцати лет (1955 — 1975) самоотверженно отдается работе, связанной с памятью и наследием ее матери: собирает архивные материалы, участвует в издании ее сочинений, пишет воспоминания (об этом выразительно повествуют письма второго тома). Она торопилась сделать как можно больше: боялась не успеть.
Свой собственный литературный труд (переводы из французских поэтов) она воспринимала, до известной степени, как необходимость и заработок. Она часто сомневалась в своих силах, сетовала на недостаток таланта. «...Переводчику талант требуется, а у меня — только понимание », — замечает она в одном из писем 1973 года (II, 393) [26] . В этом она была несправедлива. Ее стихотворные переводы выдержали испытание временем и, собранные под одним переплетом, свидетельствуют о том, что Ариадна Эфрон стала выдающимся мастером этого литературного цеха. И что самое главное: она успела .
«Быть может — вздох от нас останется, / А может — Бог на нас оглянется...» Предчувствие не обмануло Марину Цветаеву. Теперь, когда мы имеем возможность представить себе весь тернистый путь Ариадны, ее бесконечные этапы и кочевья, приведенные слова из цветаевского стихотворения [27] звучат как пророчество. Бог оглядывается на тех, кто призывает чудо. Жизнь Ариадны оказалась невыносимо трудной, но вера в высшие силы, движущие ее судьбой («Я так привыкла, что за меня решают стихии...» [28] ), помогла ей пройти через все лабиринты и бездны и — вернуться (в Москву, к матери, в мир словесного творчества). Не надломившись под бременем «русской доли», которую ей некогда предсказала мать, маленькая Аля, ее «светлый первенец» [29] , осуществила свое предназначение. Бог оглянулся, и чудо свершилось.
Константин Азадовский
[4] Б а л ь м о н т К. Д. Где мой дом. Стихотворения, художественная проза, статьи, очерки, письма. Сост., автор предисл. и коммент. В. Крейд. М., «Республика», 1992, стр. 296.
[5] См.: С а а к я н ц А. Марина Цветаева. Жизнь и творчество. М., «Эллис Лак», 1997, стр. 269.
[6] «Из переписки Ариадны Эфрон и Бориса Пастернака (1948 — 1957 гг.)». — «Знамя», 1988, № 7, стр. 134 — 154; № 8, стр. 127 — 161. Ранее эта переписка была напечатана в Париже издательством «ИМКА-Пресс» (1982). См. также: П а с т е р н а к Б. Новооткрытые письма к Ариадне Эфрон. Публикация М. А. Рашковской. Сопроводительный текст Е. Б. Пастернака. — «Знамя», 2003, № 11, стр. 156 — 179.
[7] Э ф р о н А. О Марине Цветаевой. Воспоминания дочери. Сост. и автор вступит. статьи М. И. Белкина. Коммент. Л. М. Турчинского. М., «Советский писатель», 1989, 586 стр.; 2-е изд. (с подзаголовком «Воспоминания дочери. Письма»). — Калининград, «Янтарный сказ», 1999, 650 стр.
[8] «Письма Ариадны Сергеевны Эфрон (1942 — 1955 гг.)». Сост., текстология и примеч. Р. Б. Вальбе. — «Нева», 1989, № 4, стр. 126 — 148; № 5, стр. 141 — 154; № 6, стр. 160 — 175.
[9] См., например: Э ф р о нА. Мироедиха. Устные рассказы, очерки, письма, из записных книжек. — В кн.: Ф е д е р о л ь ф А. Рядом с Алей. Воспоминания. М., «Возвращение», 1996; Е м е л ь я н о в а И. Легенды Потаповского переулка. М., «Эллис Лак», 1997; и др.
