на первых этажах, куда чаще всего забулдыги обращались за стаканом. Отец жульничать не умел, его постоянно обманывали. Первая двухкомнатная – в хрущевке – досталась ему после демобилизации из армии (отца призывали из Ленинграда); второй стала кооперативная из-за торопливой женитьбы младшего сына. И обе на первом этаже.Мне снился сон: отец мой жив;В пыли, в крови домой вернулся.Я, круг сомнений совершив,В плечо отцовское уткнулся.Ему я мало доверял,При жизни часто с ним не ладил.А он меня не укорял,Как против шерсти, нежно гладил.Я был виденьем потрясен.Вот так во глубине сознаньяНа миг сомкнулись явь и сонВ неисполнимые желанья.Виталий Серков, Сочи
Тогда отец как личность меня не интересовал совсем, Его любимыми занятиями были рыбалка, цветы, книги – в них он знал толк – и с войны вместо шмоток привез ящик с собранием сочинений немецких философов, напечатанных готическим шрифтом. После смерти отца мама все пыталась сбыть их в комиссионку, но книги никто не хотел брать, Еще он часто встречался с друзьями-сослуживцами, коих за долгие годы службы оказалось великое множество, Отец не умел ни «доставать», ни «пробивать»; однажды, когда я попросил устроить меня на творческую работу, он – по знакомству – отвел меня в обрубочный цех чугунных изделий, куда даже «лимитчика» загнать было невозможно.
Позднее, когда я повзрослел (и протрезвел), и у меня появились к папе жизненно важные вопросы, он безнадежно заболел и вразумительно ответить ни на что уже не мог.
Признание
Томлюсь до бешенства, до дрожиВ печали безотрадных слез…Когда я был себя моложе,Жизнь не воспринимал всерьез.Не мысля в мире загоститься,Надеялась душа моя,Что все удастся мне, проститсяТакому молодцу, как я.Не удалось и не простилось,Шутить надежде не впервой.И меркло в трепете, мутилосьСияние над головой.Пылал я в кураже и раже,Не осенила благодать,И силы не хватило дажеГрехи забвению предать.Томлюсь до бешенства, до дрожиВ печали безотрадных слез…Порой уже бежит по кожеИного бытия мороз.Виктор Лапшин
И только теперь, когда и моя жизнь приближается к закату, я как-то сливаюсь с тобой и знаю, как поступил бы ты в том или ином случае. Странно звучит, но только через двадцать с лишним лет после твоей смерти я начинаю перенимать у тебя все лучшее; даже моя любовь к поэзии – это переданная мне твоя любовь, А хорошего в тебе было много. Жалко, что ни разу не поговорили по душам, А на первые этажи нам с тобой наплевать, Правда, папа?.. Твоя вологодская деревня Кабачино по-прежнему стоит на берегу широченной Шексны-реки,
Он лежит в многоместной палате. Каждый день прихожу я к нему, Каждый день в лихорадочном взгляде вижу что-то. А что – не пойму, Каждый день медсестра молодая с раздражением мне говорит, что, не больше всех прочих страдая, чаще всех он ее материт. Ах ты девочка с профилем гордым!.. Ты зачем так крахмально бела? Отвернулась. Газету с кроссвордом повертела в руках и пошла… Это верно: его разговоры хоть кого до греха доведут. Тридцать лет он работал шофером. Сердцем прост и характером крут. Отдыхая от рейсов тяжелых, слушал радио (тут не дыши!), пел про Стеньку, читал про монголов. Пил, конечно. И пил – от души. Горько морщился, рот утирая. После третьей – уже во хмелю – вдруг как крикнет: «Не надо мне рая! Вы мне Родину дайте мою!» А под «Песню Индийского гостя» как-то влажно теплел его взгляд: «Ну и люди! Ведь кожа да кости! А поди ж ты – коров не едят». На старуху бывает проруха – и ему было знать не дано о «загадках славянского духа». Он о них и не слыхивал… Но в Кенигсберге, душою сержанта, вспомнив детство в рязанской избе, показал он праправнукам Канта эти самые «вещи в себе». Как я ждал его!.. Помнится, летом он пришел. И вот тут началось. Сколько песен им было пропето! Сколько маминых слез пролилось! С ним делившая радость и беды, лишь она в нем понять все смогла, если так же, как с фронта с победой, с автобазы с получкой ждала. Ну а я – в десять лет я увидел, что родного в нем нет ничего. Боже, как я его ненавидел! Даже смерть призывал на него! И мечтал возле мамы избитой: подрасту – ничего не прощу. Мама! Все до единой обиды, все обиды твои отомщу! Ах ты жизнь, неразгаданный ребус… Кабы знать, кабы знать наперед, что его переедет троллейбус, переедет – и дальше пойдет, что успею и я провиниться перед мамой не меньше отца, а его в этой самой больнице буду с ложки кормить, как мальца! Ах ты жизнь!.. Залечить твои раны ангел в белых одеждах грядет. Где-то в Индии зреют бананы, под Рязанью картошка цветет. Хоть бы шелест больничного сада, хоть бы шелест с собой унести! Губы шепчут, что рая – не надо… Ты прости меня, папа. Прости (Евгений Лебедев),
* * *
Люди уже успели забыть о цунами в Юго-Восточной Азии в начале года, унесшем 300–500 тысяч человеческих жизней, И новая катастрофа – над побережьем США пронесся ураган «Катрина».
Всенародная слава не волнует меня,но счастливое право – знать трагедию дня,где-то рядом с удачей, как начало беды,на дороге горячей оставляет следы.Лариса Васильева
После него город перестал существовать, Поразительна не огромная сила стихии, которую человек «почти» покорил, всех ввергло в ужас то, что самая мощная страна мира оказалась безсильной помочь в спасении своих граждан: у Соединенных Штатов не хватает сил, чтобы спасти сотни тысяч своих сограждан, Приходится даже выводить часть спецназа из Ирака для борьбы с мародерами. Страшно смотреть на кадры из страны, всегда кичившейся своим могуществом – в Америке все должно быть самым-самым! Большинство людей в Новом Орлеане погибли не от самого урагана, а от его последствий: неоказания медицинской помощи, неспособности вывезти людей из затопляемых районов, отсутствия аварийных запасов воды, продовольствия, электроэнергии, бензина, связи, безсилия полиции и армии перед насилием, грабежами и убийствами выпущенных на свободу из затопленных тюрем преступников в неуправляемом мегаполисе; затопленный город превратился в ядовитое болото с плавающими на поверхности трупами; нефть течет в реку Миссисипи. На 30-градусной жаре пострадавшие люди умирают от солнечных ударов, обезвоживания, нехватки медикаментов, отсутствия информации и паники. Катастрофа приняла размеры национального бедствия. Но я хочу сказать о другом: представьте, что подобное случилось не с одним городом Америки, а с двумя, тремя, десятью одновременно. Мощнейшее государство земного шара перестанет существовать в считанные часы. Более того, эпидемии и частично разрушенная интегрированная экономика мгновенно ухудшат положение всех стран мира. Без электроэнергии наш мир обречен. Люди, «покорители
