Троцкий верит, что просветление сознания сделает людей другими. "Есть много духовных ценностей, высоких и прекрасных: есть науки, искусства, — и все это недоступно трудовому люду, потому что рабочие или крестьяне вынуждены жить, как каторжники, прикованные к своей тачке". Люди "с духовным закалом", ведет дальше свою мысль Троцкий, должны быть готовы сказать себе: "Да, разумеется, в борьбе, которая идет в настоящее время, мне, может быть, придется и погибнуть. Но что такое рабская жизнь без просвета, под пятой угнетателей, по сравнению со славной смертью борца?.."[150]. Троцкий, как и полагается последовательному радикалу, ратует за жертвенный путь, который затем, волею других уже людей, приведет в жертвенный социализм.
В своих речах, имеющих программный характер, нарком по военным делам очень много места уделяет проблеме военного строительства. "Вопрос о создании армии, — провозглашает он, — есть для нас сейчас вопрос жизни и смерти". Позже, кажется, через четыре-пять лет, готовя свои ранее написанные статьи для публикации в собрании сочинений, он вспомнил, как писал о военной силе в переломные моменты истории В.В.Шульгин.
Беглый российский политик печатал свои очерки (затем они вышли отдельной книгой "Дни") в журнале П.Б.Струве "Русская мысль". В одном из них Шульгин, называя революцию "дьявольским игрищем", писал: "Проигранная война всегда грозит революцией… Но революция неизмеримо хуже проигранной войны. Поэтому гвардию нужно беречь для единственной и почетной обязанности — бороться с революцией…"[151]. Троцкий решил, что Красная гвардия, а теперь — Красная Армия нужны, чтобы бороться с контрреволюцией и интервенцией. Революция без военной силы выстоять не может. Но об этом — в главе следующей.
Троцкий сочетал в себе качества прагматика и мечтателя. Он был способен абстрагироваться от прозаических задач сегодняшнего дня (контроль над военспецами, установление твердых цен на хлеб и т. д.) и парить в высоте, вглядываясь оттуда в "коммунистические дали". Он умел зажечь людей верой в реальность того, о чем говорил. Когда Троцкий на рабочем собрании 14 апреля 1918 года рисовал перспективы грядущего, за которое нужно бороться, страдать, жертвовать, в зале стояла звенящая тишина. Люди верили, нет, были убеждены, что все так и будет. Слова оратора сеяли семена великой надежды: "…мы создадим единое братское государство на земле (Троцкий говорил о "Мировой Республике Труда". — Д.В.), которую нам дала природа. Эту землю мы запашем и обработаем на артельных началах, превратим ее в один цветущий сад, где будут жить наши дети, внуки и правнуки именно как в раю. Когда-то верили в легенды про рай; это были темные и смутные мечты, тоска угнетенного человека по лучшей жизни. Хотелось жить более праведно, более чисто, и человек говорил: должен же быть такой рай хоть на том свете, в неведомой и таинственной области. А мы говорим, что такой рай мы трудовыми руками создадим здесь, на этом свете, на земле, для всех, для детей и внуков наших во веки веков"[152]. Ответом оратору были бурные аплодисменты тех, кому обещали "рай".
Трибун революции говорил о "рае" на земле, до предела разоренной почти четырехлетней империалистической войной и двумя революциями. Многие ли тогда могли предполагать, что еще долгие три года Молох войны будет собирать скорбную жатву на полях Отечества? Мечты о "рае" заслонят бронепоезда фронтов, музыку свободы заглушат сабельный звон конных эскадронов и залпы расстрелов; надежды на мир будут трепать тиф и голод… На этом страшном небосклоне русской Вандеи стремительно взойдет звезда Троцкого…
Глава 3. "Девятый вал" Вандеи
Когда идеи ведут кровавую борьбу на площадях, на улицах, на больших дорогах, в полях и лесах, тогда сама истина перестает уже интересовать; не до нее.
Н.Бердяев
Русское кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем напомнило мне о страшной ране гражданской войны. Медленно проходя с отцом Солуяном, старым русским священником, вдоль многочисленных холмиков могил дроздовцев, алексеевцев, калединцев, нашедших вечное прибежище на чужбине, я особенно остро почувствовал, с высот нашего времени, историческую бессмысленность гражданских войн. Соотечественники с яростью уничтожают друг друга. Каждая сторона считает себя правой. Часто брат идет против брата, отец сражается со своими сыновьями. Как будто Жан Жорес писал не о Вандее 1793 года, а о долгой кровавой схватке на равнинах России: "Сколько неистовых страстей загорается в этих городах, ощутивших почти у самого сердца острие ножа! Какая ненависть вспыхнет завтра! Сколько репрессий и против врага, и против тех, кого заподозрят в том, что они были его сообщниками, помогавшими ему активными действиями или своей инертностью!"[1]
Слова отца Солуяна, обращенные к тем, кто пал в этой братоубийственной сече, были исторически справедливыми:
— Время и вечность должны примирить соотечественников. Тогда, казалось, достаточно уничтожить белых (или красных!) и счастье в твоих руках! Смертью братьев нельзя добыть ни мира, ни счастья… Да помирит их время!
Сегодня слова священника кажутся близкими к истине. А тогда? Революция имеет свою жестокую логику. Ее нельзя ни выдумать, ни заимствовать у кого-то. Народный гнев 1917 года рожден империалистической войной, революцией, невиданной ломкой старого, ожесточенным сопротивлением тех, кого списали, столкнули с исторической сцены. Вначале гнев революции был направлен в русло борьбы с самодержавием. С легкостью сметя вековые атрибуты царизма, классы, политические партии, социальные силы России в смятении увидели: у всех разные цели! Одни хотели остановиться на результатах Февраля; другие, ужаснувшись при виде бездны разрухи, были готовы вернуть самодержца, ограничив его конституцией; третьи — непременно убрать со своей дороги и первых, и вторых… Свою правоту предстояло доказать на бесчисленных фронтах гражданской войны.
Еще почти пять лет после трех лет империалистической бойни лилась кровь сыновей и дочерей России. Во время гражданской войны в братских могилах, на полях сражений, на городских и сельских кладбищах Отечества, а то и просто в ложбине подле кургана захоронены миллионы людей. Такая "цена революции" ставит под историческое сомнение ее прогрессивность. Погибшие были не только людьми в буденовках или старых офицерских шинелях; большая часть павших, умерших от голода, выкошенных тифом — мирные люди. Революция имела кровавое продолжение. Об этом "позаботились" не только те, кому была уготована судьба "бывших", не только радикально непримиримые большевики, но и те круги в различных столицах, которые увидели в русской революции опасную "заразу". Вначале не веря, что большевики долго продержатся, занятые междоусобной борьбой, вскоре бывшие союзники России сделают все для того, чтобы погасить факел русской революции. "Всемирный империализм, — отмечал В.И.Ленин, — который вызвал у нас, в сущности говоря, гражданскую войну и виновен в ее затягивании…"[2]. Если это и верно, то лишь с одной стороны. В яркое пламя гражданской войны подбросили свою "связку дров" и большевики, и те, кого они лишили всего. Вот тогда, по выражению Троцкого, на революцию и накатил "девятый вал".
