Мэту пришлось срочно отказаться от этой темы.
— Ну и как же они поступили с набегами?
— А решили, что каждое племя будет держать свою молодежь в ежовых рукавицах, однако если молодые люди хотели поухаживать за девушками, как полагается, пожалуйста. А чтобы удовлетворить любовь молодых к дракам на мечах и к славе, соорудили цирк, где молодые могли сражаться тупыми мечами, зарабатывать себе известность и даже кое-какие денежки, поскольку оба племени вкладывали деньги в призовой фонд.
— Так гладиаторы были свободными людьми? — выпучил глаза Мэт.
— А как же! — с упреком глянул на него Манни сверху вниз. — А ты думал, они кто были? Рабы, что ли? Да как бы они дрались-то, если бы их заставляли?
Пожалуй, в этом было куда больше здравого смысла, чем в том, как решали эту проблему римляне из мира Мэта.
— Значит, рэмляне этрусков не покорили, они заключили с ними союз?
— Да, и из этого союза выросла великая империя Латрурия, и ее воины пошли по всему цивилизованному миру, чтобы защитить его от жутких орд варваров.
А вот это уже больше похоже на то, как было при римлянах.
— Ну да. И они защищали все другие народы настолько здорово, что в конце концов завладевали ими.
Манни покачал головой:
— «Завладевали» — это слишком сильно сказано. Они лидировали, они учили греков и египтян драться по-латрурийски, а у них учились драться по-местному, они учились всему, чему могли, у любого племени, которое брали под свою защиту, они создавали из местных жителей легионы. Но чтобы «завладевали»... Нет. Каждое племя просило, чтобы его приняли в Федерацию латинян и этрусков, и Латрурия была рада принять их, поскольку варвары плодились со страшной силой и оттачивали свое военное искусство. Однако требовать, чтоб каждое племя внесло свой слог в название государства, это было бы уже слишком, поэтому Латрурия так и оставалась Латрурией и не превратилась в Латруригреегиптлибибери...
— Я понял, — поспешно оборвал мантикора Мэт. — Стало быть, возникла Федерация государств, управление которой велось из Рэма, так?
Манни пожал плечами.
— Так уж вышло, что мост взаимопонимания впервые был построен Горацием, именно его соотечественники прославились как учителя и дипломаты, да и на поприще торговли не подкачали. Конечно, Сенат заседал в Рэме, и, конечно, всякий провинциальный аристократ стремился при жизни хоть раз побывать в Рэме.
— Причем все добровольно и исключительно в целях просвещения, — добавил Мэт, чувствуя, что вот-вот лишится дара речи. — Ну а как насчет Иудеи?
— Ты про этих упрямых фанатиков? — уточнил Манни, осуждающе фыркнув. — Тем, кто не просил рэмлян о помощи, рэмляне ее не навязывали, но когда мидийцы...
— Мидийцы? — нахмурился Мэт. — Я считал, что Восточной империей правили персы.
— Нет. Персов давным-давно поставил на колени Александр Македонский. Там правили мидийцы.
Мэт пожал плечами.
— Что мидийцы, что персы, все равно. Ну, так и что они сделали с иудеями?
— Как что? Покорили их, конечно же. Захватили их примерно так же, как сделали бы латрурийцы. Наверное, иудеям стало обидно, что их покорили какие-то члены Федерации, и тогда уж они приняли ту помощь, которую им предлагал Рэм.
— Ясное дело... ведь членам Федерации запрещалось воевать друг с другом. — У Мэта голова шла кругом. — Видимо, мидийцы пользовались римскими законами и мерами наказания?
— Не только они. Все члены Федерации. — И Манни удивленно поджал губы. — А почему ты спрашиваешь?
— Просто пытаюсь догадаться, что случилось с человеком, которого обвинили быв богохульстве. Распятие существовало как вид наказания, так ведь, хотя применяли его не римляне, да?
— Рэмляне!
— Ну да, прости, — вздохнул Мэт. — Рэмляне. А с карфагенянами они как поступили?
Манни осклабился:
— Как-как... Победили их, естественно. И не раз. А карфагеняне и слышать не желали про объединение. Но вот как-то раз, после очередного поражения, прозорливый государственный муж по имени Ганнибал убедил своих соотечественников, что раз уж они не могут победить рэмлян, то лучше всего им вступить с ними в союз. И он отправил в Рэм посольство с богатыми дарами...
— И слонов в том числе?
— Значит, ты слышал об этом?
— Нет, но очень похоже. Итак, Карфаген остался Карфагеном, но присоединился к Федерации.
— Истинно так, и стал могучей силой, поддерживающей империю золотом и серебром...
— Да... коммерческий колониализм тут начался преждевременно, — печально проговорил Мэт. — Трудно представить, что такая империя когда-нибудь распадется.
Манни пожал плечами:
— А она разве распадалась? Да нет — просто сделала слишком много успехов. Она окультурила варваров вокруг своих границ и даже гуннов, когда они немного остыли и призадумались о жизни. Но сначала они, конечно, нападали на рэмлян, но легионы их одолели, сурово наказали вождей и отправили остальных домой с богатыми дарами для их царей.
Мэт выпучил глаза.
— Что, и гунны вошли в империю?!
— Нет, но они были проучены и кое-что поняли. Они перестали кочевать по степям со своими стадами. Они так и остались пастухами, но в своих поместьях, конечно, если это можно назвать поместьем, когда на многие мили тянутся луга и поля, засеянные овсом.
— Я бы сказал, что это «ранчо», — кисло проговорил Мэт. — Но если рэмлянам удалось проделать такое с гуннами, что же тогда случилось с галлами и германцами?
— О, эти стали такими рэмлянами — еще лучше, чем сами рэмляне! Даже тот глупенький народец с северного островка — ну эти тупицы, что размалевывались синей краской и мазали волосы мелом, — даже они стали строить рэмские дома и бани и носить рэмскую одежду! Но потом они решили, что сами обойдутся, и вышли из Федерации. А потом и другие государства последовали их примеру, и одно за другим принялись объявлять независимость. Поглядел как-то Рэм из-под руки и видит, что остался один, но, правда, у него было много друзей. Но когда эти друзья принялись воевать друг с дружкой, останавливать их было бесполезно. Нет, латрурийцы посылали послов, и те уговаривали и объясняли, но галлы, германцы и готы в своей гордыне не желали никого слушать. Наконец вандалы набрались наглости и напали на Рэм, и тот день можно было считать концом империи. Обиженные, разгневанные, с горечью в сердцах, жители города на берегу Тибра принялись заново отстраивать свой город и поклялись больше не печься о судьбе других народов, а заботиться только о себе.
— Ага! — Мэт победно глянул на свою лютню. — Значит, стену Ромула все-таки воздвигли!
Манни изумленно уставился на Мэта.
— Странная мысль, но если так посмотреть на это дело, то, пожалуй что, ты прав. Но это не стена из камня или кирпичей — это стена гордости и горечи, — и все равно это стена!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
