Мы недаром остановили свой выбор на вопросе о расах: действительно, в современной науке раса если не заменила, то по крайней мере стала рядом с климатом и природой в философских построениях истории; мы недаром, далее, обращаемся к вопросу об арийцах и семитах: это сравнительно самый легкий для исследования вопрос; наконец, мы недаром начинаем с теории обладающего громадной эрудицией Ренана: его теория, изложенная в «Общей истории семитических языков», самая выработанная, а мелкие, частные формулы мы обходим молчанием.
На первых же страницах своего обширного труда Ренан замечает, что характер семитических народов отмечен в истории чертами столь же оригинальными, как и те языки, на которых они выражают свои мысли. Они не влияли на политическую сторону истории, но зато в умственной сфере они совершили громадные перемены: наука и философия, правда, им почти чужды, но была область, для которой они имели какое-то особое чутье (un sens special) это — область религии. Исследование принадлежит арийцам, а семиты «без размышления и рассуждения достигши самой очищенной религиозной формы, какую только знала древность», именно единобожия, обратив к которому арийцев, семиты исполнили свою миссию и потому сошли со сцены истории, предоставив арийцам идти одним во главе судеб человеческого рода. Семитическое сознание ясно, но не широко; оно превосходно схватывает единство, но не может охватить множественность: монотеизм лучше всего резюмирует и объясняет все черты этого сознания. Эта раса никогда не представляла себе мироправления вне формы абсолютной монархии, и семиты не выдумали такой концепции (on n'invente pas le monotheisme), она не была для семитов делом прогресса и философского размышления, а составляет прирожденное их достояние: пример Индии оставшейся мифологической до наших дней доказывает крайнее затруднение, с каким арийский дух, предоставленный самому себе, приходит к монотеизму, греческий дух равным образом не вырвался бы из оков многобожия без содействия семитов. Семиты не понимали Бога под формами разнообразия, множественности, пола: слово богиня было бы на еврейском языке самым ужасным варваризмом. Природа также не играет важной роли в семитических религиях: «пустыня монотеистична, — говорит Ренан. — Вот почему Аравия всегда была оплотом самого восторженного монотеизма», и еще до Магомета арабы чтили Allah taala. Правда, финикияне были политеисты, но на них сказалось влияние соседних народов иной расы: в чистоте же семитизм сохранился лишь у евреев и арабов, особенно у последних. Все религиозные реформы у семитов были поэтому только возвращением к культу Авраама. Отсюда же, с одной стороны, отсутствие у семитов мифологии природы, а с другой, нетерпимость по отношению к народам, не признававшим единого Бога.
Отсутствие философии и науки у семитов Ренан объясняет неразвитостью у них аналитической способности. Способность, порождающая мифологию та же, которая порождает метафизику, и Индия с Грецией наряду с самой богатой мифологией дают нам самую глубокую метафизику. Видя в явлениях природы осуществление единой божественной воли, семиты не могли понять во вселенной множественности, ведущей в ранние эпохи к политеизму, а в поздние к науке: вот почему семитическая философия не шла далее изречений семи греческих мудрецов. «Суета сует, — восклицает Экклезиаст, — Ничего нового под солнцем… Увеличивать свое знание значит увеличивать свое несчастье… Я хотел исследовать, что происходит под солнцем, и увидел, что это худшее занятие, которое только дал Бог сынам человеческим… Я приложил сердце свое к познанию… и увидел, что это — только удручение ума». У семита нет любознательности: «Бог всемогущ», — отвечает араб на все рассказы о необычайном; «Бог знает», — говорит он в случае нерешенного вопроса.
Разнообразия в семитической поэзии нет: семиты знают только поэзию параболическую (притчи) и лирическую; бедность воображения мешает развитию эпоса и драмы, которые и потому не могли развиться, что у семитов нет мифологии. Отсутствием последней объясняется и то, что семитам чужда пластика, тогда как на музыку, передающую подобно лирике внутренние состояния души, можно смотреть, как на искусство особенно сродное семитам. Эта исключительность семитического духа отразилась и на морали: семит понимает обязанности только по отношению к самому себе, а если и любит Иегову, то лишь как своего покровителя. Индивидуализм семита обусловливает отсутствие во всей расе организаторского духа и духа дисциплины: семиты никогда не могли образовать хорошего войска и постоянно прибегали к наемникам, никогда не складывались в организованные государства, напоминающие греческую или абсолютные монархии Египта и Персии: истинное семитическое общество — это общество палатки и племени, а «вопросы аристократии, демократии, феодализма, заключающие все секреты истории арийских народов, не имеют смысла для семитов»: верховную власть они отдают одному Богу. Только утратив часть своего благородства и своей чистоты они достигли правильного устройства общества и стали заниматься торговлею. У арабов этот индивидуализм сохранился вполне: жизнь их есть не что иное как ряд антисоциальных поступков, взаимной ненависти и беспрестанных мщений.
Таким образом у Ренана семитическая раса характеризуется отрицательными свойствами: она не имеет ни мифологии ни эпопеи, ни драмы, ни философии, ни пластических искусств, ни гражданской жизни. Монотеизм не знает разнообразия: il n'y a pas de variete dans le monotheisme, — говорит Ренан. Семиты заняли небольшой уголок земли; народы этой расы не индивидуализируются так резко, как арийцы, и их цивилизация представляет один только тип. Все различие сводится в конце концов к тому, что семит субъективнее, индивидуалистичнее, а ариец отличается большим развитием объективизма и меньшей самососредоточенностью личности. Сколько нам известно, впервые подобную сравнительную оценку семитизма и арийства сделал Лассен в своих «Индийских древностях»: важность исторической роли арийцев Лассен называет «высочайшим и важнейшим даром природы», причину высшего развития их видит в «их высшей и большей одаренности»: у семитов не так гармонично развиты душевные силы, у них господствует чувство (das Gemuth), страстность с энергичной волей и острым умом; семит не отделяет отношения мира к человеку вообще от собственного я, не может представить своему уму мысль в полной объективности; его концепция субъективна и эгоистична. Поэзия его — лирика, а эпос и драма ему не удаются, из других искусств он более любит музыку; в религии семит эгоистичен (selbstsuchtig), исключителен, он нетерпим, фанатичен, привержен традиции. Ренан, как мы видим, дал этой характеристике дальнейшее развитие. Посмотрим, насколько его построение оправдывается фактами.
Мы не станем настаивать на крайней неопределенности понятий субъективного и объективного в значении, которое придают им Лассен и Ренан. Обратим прежде всего внимание на то, что Ренан писал свою характеристику семитов исключительно по евреям и особенно арабам: это одно уже кажется несколько произвольным: что же за расовые черты, которые принадлежат только двум народам? Поэтому то, что мы находим у евреев и арабов, и то в известное лишь время, делается принадлежностью всей расы. Но кому не известно, что евреи были весьма склонны к идолопоклонству, против которого нередко гремел голос вдохновенных пророков и гремел иногда напрасно? Возьмем арабов, если евреи вследствие столкновений с соседями утратили основные черты семитизма, хотя при том значении, какое придает Ренан расе, допустить это трудно: для подтверждения своей теории знаменитый ориенталист выдумывает монотеистическую Аравию до Магомета, тогда как факты говорят противное. Вообще, этот пункт теории разбивается очень легко. «Разве, — говорит Каррьер, — у семитов же за пределами Аравии не привился к плодоносию влажно-теплых долин совершенно чувственный культ Милитты, чем кстати опровергается и другое положение Ренана, будто бы семит неспособен постигнуть в боге родоразличия! Напротив, парная сопостановка бога с богиней и есть именно отличительная черта семитов». По верному замечанию Штейнталя, все, что приводит Ренан для доказательства существования общей религии у израелитов и других семитов, одинаковым образом указывает и на то, что первые сначала были политеистами, и на то, что последние могли бы сделаться монотеистами. Пусть Ренан думает, что чистый монотеизм составляет первобытную форму религии, это к делу не относится, ибо есть исследователи, сводящие и арийские религии к первобытному единобожию: дело в том, что Ренан, кроме того, очень смутно представляет себе способ происхождения семитического монотеизма: если на стр. 5 он утверждает, что семиты никогда не выработали бы догмата единства Божества, если бы не нашли его в непреоборимых инстинктах своего ума и своего сердца, и в других местах проводит ту же мысль, именно, что главным условием единобожной религии был самый дух семита, — то на стр. 6 это не мешает Ренану, признавшему монотеистичность пустыни (sic!), высказать соображение, что единообразная пустыня способнее внушить мысль о едином Боге, нежели вечно творящая жизнь более плодородной природы, внушая другим расам политеизм. Коли монотеизм, говоря словами Ренана, выдумать нельзя, то при чем здесь пустыня, а если пустыня внушила семиту монотеистическую идею, то к чему нужна Ренану врожденность единобожия семитическому духу? В другом своем сочинении, называя монотеизм минимумом религии, Ренан замечает, что единобожие продукт простоты быта номадов, довольствующихся, как известно, немногим. Это еще курьезнее! С другой стороны, разве арийцы неспособны были к монотеистическим концепциям? Ренан проглядел индусские Веды, высказывающие стремление к единобожию, и еще с большею несправедливостью религию Ирана, не говоря уже о сходных тенденциях греческой философии.
