«Монотеизм, — говорит Ренан, — породил религиозную нетерпимость, но не нужно думать, — прибавляет он, — что семиты проклинали местные религии во имя местной же религии, ибо «их стремление было поставить верховного бога на место национальных божеств, их нетерпимость была чисто логическая и исходила из высшей религиозной идеи». С этим опять нельзя согласиться: универсальное значение получило христианство только на почве арийского духа, нашедши подготовку в распространении эллинизма и в римском объединении в последних веках перед Р. X. И разве арийцам несвойственна нетерпимость? Ренан, вероятно, забыл ненависть индусского религиозного кодекса к неверным, забыл ожесточенную борьбу браманизма с буддизмом в Индии.
Переходим к индивидуализму семита, ставя рассмотрение других частностей в связь с мнениями Каррьера о противоположности психических признаков арийцев и семитов. То, что говорит Ренан об арабах, можно приложить к каждому народу на известной ступени развития. Ренан говорит, кроме того, что пока семиты не утратили благородства и чистоты, они совершенно не знали торговли: это опять-таки можно сказать о всяком народе. Мало того, когда арийцы сохраняли еще «благородство и чистоту», семитические финикияне уже были всесветными торгашами. Каррьер даже прямо в индивидуализме семитов видит причину склонности их как в древности, так и теперь, сообразовать всю свою деятельность со стремлением к личной наживе посредством торгашества и денежных операций. Каррьеру эта мысль так понравилась, что он приписал и изобретение векселей той силе семитов, которая тонко отличает форму от содержания и характерное от неважного; по его мнению, ариец так же не додумался бы до употребления векселей, как, по словам Ренана, не додумался бы до монотеизма.
Мориц Каррьер, мастер более составлять художественные антитезы, нежели научные характеристики национальностей, посвятил целую главу в первом томе своего обширного труда об «Искусстве в связи с общим развитием культуры» сравнительной характеристике арийцев и семитов. В своих взглядах он недалек от Ренана; если последний приписывает склонности арийского духа к множественности и разнообразию раздробление арийцев на множество племен, менее сходных между собою, нежели нации семитические, олицетворяющие единство и однообразие, то Каррьер утверждает это еще определеннее. Оба они однако довольствуются одной фразой, не объясняя дела, тогда как для объяснения факта нечего прибегать к различию психики, здесь неуместному: всех семитов мы знаем с ранней эпохи, тогда как 1) между выступлением на сцену истории различных арийских племен протекают целые столетия; 2) арийцы рано перестают влиять друг на друга, 3) раскинувшись от гангесской долины до крайних пределов Старого Света на западе и подвергаясь на этой обширной территории самым разнообразным влияниям. Впрочем, Каррьер способен понять дело наоборот, т. е. не распространенности арийцев по обширной территории приписать их разнообразие, а их страсти к разнообразию расселения на громадном пространстве: например, он различием черт характера дорийцев и ионийцев обьясняет, почему первые выбрали себе внутренние части края и замыкаются извне, а ионийцы заселили доступные всем берега и побережья. Здесь Каррьер так же играет словами, как в объяснении различий языков семитических и арийских: семиты в языке, по Каррьеру, «предпочитают образуемые в глубине гортани внутренние придыхательные звуки губным, даже и видимо выступающим наружу» и для словоизменения пускают в ход изменения звуков внутри слова, тогда как арийцы прибегают при этом к внешним окончаниям: так в речи сказался субъективизм семита и объективизм арийца.
Антитеза субъективного и объективного, внутреннего и внешнего с крайнею неопределенностью понятий и подтасовкою фактов в видах оправдания теории проходит и через сравнительную характеристику арийцев и семитов и у Каррьера. Например, он, говоря о социальных отношениях, утверждает, что семитические государства возникают и падают вместе с руководящей личностью, тогда как у арийцев созидаются из свободных общинных союзов, что у первых законодательство дается, как религиозное откровение, а у последних есть мирское выражение народной воли. Не нужно тратить много слов, чтобы доказать неосновательность этих положений: характер социальных отношений зависит в данном случае не от духа расы, а от степени развития и других условий; кроме того, чем монархии Александра Македонского и Карла Великого не государства в семитическом, по Каррьеру, вкусе? Чем финикийские, следовательно семитические, общины не общины на манер арийских? Разве религиозное законодательство индийского Ману не откровение, а выражение народной воли? В религиозном отношении из самой сущности семитического субъективизма Каррьер выводит наклонность семитов к монотеизму, к которому однако они поднимаются от многобожия; главное, однако, различие Каррьер видит (как и Макс Мюллер) в том, что семиты обращали более внимания на отношение божества к человеку, а арийцы создали свою религиозную поэзию на основах поэтического взгляда на явления природы, что опять-таки ошибочно: нельзя, с одной стороны, отрицать связь множества семитических культов с явлениями природы, а с другой, не все арийцы имеют богатую мифологию природы: сам же Каррьер весьма основательно говорит, что в религии римлян отношение божества к человеку совершенно вытесняет мифологическую поэзию.
Переходим к науке: монотеист-семит видит во всем непосредственное действие божией воли. «Он следует авторитету своего пророка даже и там, где индиец, грек, германец философствует, основывая свое миросозерцание на самостоятельной работе мысли», и только под влиянием арийцев средневековые арабы и теперешние евреи могли принять живое участие в успехах научной мысли. Говоря это, Каррьер не принимает в расчет, что не все семиты были монотеисты, не у всех были пророческие авторитеты, забывает, что и у индийцев было такое же отвращение к науке, что и у арийцев были эпохи, когда личная мысль сдавливалась авторитетом предания: такова именно вся почти философия тех же индусов. Мы знаем, кроме того, что в науке арийские иранцы были учениками семитов.
Наконец, область искусства рассматривается Каррьером в том же направлении. Дух арийцев объективен: он услаждается внешними формами предметов, а потому создал чудеса в архитектуре, живописи, пластике. Напротив, так как у семитов нет уважения к объекту, бескорыстной любви к миру явлений, то искусство их отличается, с одной стороны, символизмом, где потребно только внешнее выражение предмета без реальности и красоты изображения, с другой заключаются в развитии музыки, выдающей строй и движение внутренней жизни. Поэтому-то они любят для указания на собственные свои думы вдаваться в затейливую игру линий и фигур, одна из другой возникающих и переплетающихся между собою: это — орнаментика вавилонян и ассирийцев, а также арабов. Здесь на место арийцев вообще подставляются греки, которые в пластике были учениками восточных народов и художественное развитие которых обнимает сравнительно небольшую эпоху; у индусов искусство развилось очень поздно, позднее, чем у семитов, и отличается еще большим символизмом, большею уродливостью и фантастичностью, нежели у семитов; иранцы прямо заимствовали свою пластику у соседних семитов. Интересно и то, что принадлежащие к разным расам индус и финикиянин так же склонны были к выделке идолов, как этнические родичи их перс и израелит ненавидели кумиры. И в сфере поэзии находит Каррьер результаты субъективизма семитов в их лирике и объективизма арийцев в их эпосе и драме, хотя и не отрицает существования эпических мотивов у семитов, как это делает Ренан. Однако лирика арийских Вед не уступает лирике семитической; сказка, этот арабеск поэзии, одинаково фантастично развивалась и в Индии, и в Аравии; греческие мистерии, из коих возникла драма, были занесены в Элладу, и где кроме Греции и Индии самобытно развилась драматическая поэзия? Не основаны ли исторические предания семитов на эпических сказаниях?
Кроме антитезы арийства и семитизма, развитой Лассеном, Ренаном и Каррьером и вошедшей даже в учебники истории, мы находим и другие. Приводим два образчика.
«Если общая концепция, — говорит Тэн, — к которой клонится представление, является в виде живого символа, как у арийских рас, то язык становится чем-то вроде цветистой эпопеи, где всякое слово есть образность, где поэзия и религия принимают пышную и неистощимую ширь, а метафизика развивается свободно и аналитически, не заботясь о практических приложениях; где весь ум, не взирая на ничтожные уклонения и временное бессилие, восторгается высоким и создает идеальный образ, способный по своему величию и гармонии привлечь к себе любовь и поклонение человечества. Но если общая концепция, к которой стремится представление, будет хотя и поэтическая, но не сдерживаемая в известных границах, если человек достигает до нее не строгой последовательностью, но путем внутреннего откровения, если самобытный процесс не есть правильное развитие, но стремительный взрыв, — тогда происходит явление, аналогичное с тем, какое мы видим у семитических рас, именно: метафизика не существует, религия усваивает одно лишь понятие о всеистребляющем, недоступном Боге-властителе, наука не может образоваться, ум делается слишком тяжел и слишком целен для воспроизведения стройного и постепенного порядка природы, поэзия умеет давать только ряд энергических и грандиозных восклицаний, язык не в силах выразить логического развития мысли и красноречия, и на долю человека остается один лирический энтузиазм, неудержимая страсть, ограниченный и фантастический круг действия». Место поистине в семитическом вкусе!
