— Мистер Малверн, — говорит Шон, — не хотите ли отвести вашу лошадь обратно в конюшню?
Мэтт лишь молча таращится на него.
Пока Шон уводит Корра с пляжа, я так и эдак тискаю в руках его куртку. Я все еще не могу до конца поверить в реальность случившегося. В то, что каких-нибудь десять минут назад я держала руку мертвого человека. Что через несколько дней приду вот на этот пляж вместе с несколькими десятками кабилл-ушти. Что я обещала Шону Кендрику постирать его куртку.
— Кусок дерьма.
Я оборачиваюсь. Это Дэйли.
— Что?..
— Кусок дерьма, — повторяет Дэйли, и это беспомощное ругательство вырывается у него потому, что он чувствует потребность что-то сказать, но не находит слов, — Весь этот остров — кусок дерьма.
Я ничего не отвечаю. Мне просто нечего ответить. Я крепко сжимаю куртку Шона во все еще дрожащих руках.
— Домой хочу, — сообщает мне Дэйли несчастным голосом, — Никакие игры этого не стоят.
Глава сорок третья
Шон
Бенджамин Малверн желает встретиться со мной в гостинице в Скармауте. Это тоже своего рода игра, потому что в эти дни скармаутская гостиница битком набита, все номера заняты туристами, приехавшими на бега. И если лавка мясника — это нечто вроде местного клуба, где заключают пари и узнают новости, куда могут прийти наездники, чтобы обсудить разные вопросы, то вестибюль гостиницы — место сбора приехавших с материка. Здесь они сравнивают свои заметки, рассуждают о том, как прошла дневная тренировка, и обмениваются мнениями по поводу шансов той или иной лошади на победу. И для меня стоять здесь — все равно что отдать себя на растерзание азартным материковым игрокам.
Поэтому в гостиницу я, конечно, вхожу, скрываясь от холода, но через вестибюль проскальзываю как можно быстрее и нахожу ту лестницу, под которой можно спрятаться и подождать. Она расположена в сторонке и, похоже, ведет всего к нескольким номерам, так что здесь народ не толпится. Я растираю руки — они ужасно замерзли — и смотрю наверх сквозь ступени лестницы. Эта гостиница — самое грандиозное строение на острове, и все в ней устроено так, чтобы материковые жители чувствовали себя как дома. Поэтому внутри — сплошные расписные колонны и цивилизованные деревянные арки, декоративные карнизы и полированное дерево. Мои ноги ласкает персидский ковер. На стене рядом со мной висит картина, изображающая чистокровную лошадку в нарядной уздечке на фоне безмятежного пейзажа. Все в этой гостинице говорит о том, что проживающие здесь — настоящие джентльмены и знатоки, хорошо воспитанные и защищенные от всех невзгод жизни.
Я поглядываю в вестибюль, выискивая Малверна. Туристы, приехавшие на бега, стоят маленькими группами, по два-три человека, они курят и обсуждают тренировку.
Огромная комната наполнена их чужим, резким говором. Откуда-то доносятся звуки пианино. Минуты ползут лениво, вяло. Это какое-то странное междуцарствие, непонятный промежуток между фестивалем и бегами. Большинство этих твердолобых любителей бегов приехали заранее, чтобы увидеть Скорпионий фестиваль, но Скармауту нечем занять их на долгое время, этот город недостаточно велик и богат. И им ничего больше не остается, кроме как ждать начала бегов и наблюдать за тем, как мы живем и умираем на песчаном берегу.
Я забираюсь поглубже под лестницу и обхватываю себя руками, защищаясь от сквозняка. Мои мысли бесцельно блуждают, то и дело возвращаясь к отвратительной картине: Мэтт Малверн верхом на Корре. У меня в голове звучит крик Корра. А перед глазами мелькает рыжий локон, упавший на щеку Пак Конноли.
Я стараюсь отогнать от себя опасные мысли.
Надо мной скрипят ступеньки — кто-то спускается по лестнице. Я поворачиваю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как вниз бодро, словно мальчишка, бежит Джордж Холли. Заметив меня, он тут же сбавляет ход и поворачивает ко мне, как будто я и был его целью.
— Привет-привет! — восклицает Холли.
Выглядит он так, будто совсем не спал, будто шторм застал его на берегу и предоставил выбирать между сушей и морем. Мысль, конечно, странная, словно я просто не в силах представить, чем может заниматься Джордж Холли, когда не наблюдает за лошадьми. Но он, конечно, занят чем-нибудь шумным и энергичным — и таким, что вполне сочетается с белым джемпером. И я сам удивляюсь тому, что испытываю дружеские чувства к человеку, так не похожему на меня самого.
Я киваю в знак приветствия.
Холли говорит:
— Отлично, всегда только кивок. Так значит, ты здесь ждешь Малверна.
Я ничуть не удивлен его осведомленностью. Новость о моем увольнении мгновенно разлетелась по всему острову, и я уверен, что шепотку о жестокой выходке Корра этим утром тоже не понадобилось много времени. Я снова киваю.
— И конечно же, он решил встретиться с тобой именно под лестницей.
Я в очередной раз окидываю взглядом вестибюль. И осознаю, что мне одновременно хочется и того, чтобы Малверн поскорее явился и выложил свое предложение, и того, чтобы он опоздал и я еще не скоро узнал, что именно он собрался мне сказать. Я засовываю кулаки под мышки, но меня все равно пробирает изнутри холодом, и это от нервов, а не от температуры воздуха в гостинице.
— Что тебе нужно, так это куртка, — замечает Холли, видя мою позу.
— Она есть. Синяя.
Холли мгновение-другое роется в памяти.
— Ну да, помню. Синяя и тонкая, как покойное дитя?
— Она самая.
Только теперь ею завладела Пак Конноли. Возможно, я видел свою куртку в последний раз.
— А ты когда-нибудь задумывался… — начинает Холли после паузы, — Нет, наверное, нет. Наверное, ты просто знаешь. Если кто-то и знает, так это ты. Я постоянно об этом думаю, когда сюда приезжаю. Почему на Тисби есть кабилл-ушти, а в других местах их нет?
— Потому что мы их любим.
— Шон Кендрик, дружище! Ты куришь? Я тоже нет. Но разницы никакой, могли бы и курить, учитывая, какая здесь атмосфера. Ты когда-нибудь видел такое количество людей, которые так хлопотливо занимаются ничем? Кстати, это твой окончательный ответ?
Я пожимаю плечами.
— Лошади выходят на этот остров столько же времени, сколько здесь живут люди. На другой стороне Тисби есть пещера, где на стене нарисован красный жеребец. Древний рисунок. Как долго нужно прожить в каком-то месте, чтобы оно стало твоим домом? Это их дом на суше.
Я нашел этот рисунок тогда, когда искал возможность поймать водяную лошадь. Во время отлива эта пещера так далеко уходила в глубь острова, что мне казалось: я выйду на другой его стороне, если не остановлюсь. А потом вдруг с ревом нахлынул прилив — так быстро и внезапно, что я очутился в ловушке. Я провел много долгих часов, пристроившись на крошечном темном выступе, и каждая волна прибоя окатывала меня водой. Внизу я слышал приглушенные крики и щелканье кабилл-ушти, они находились где-то в этой же пещере. Чтобы не свалиться в воду, я в конце концов осторожно лег на спину на выступе, и вот тогда-то и увидел рисунок высоко над собой — там, куда не добирался прилив. Это был жеребец, даже ярче, чем Корр, — нарисованный краской, которая лишь слегка поблекла, на нее ведь не падали солнечные лучи. И еще на рисунке был мертвый человек у ног водяного коня, его волосы изображало пятно черной краски, а грудь пересекала красная линия.
