— Уйди быстрее, тебе нельзя встревать! — бросил Матвеев Митрофанову и загородил его от Рейнера!
— Ты есть славянская моль! — снова выкрикнул Рейнер и, не разобравшись, что перед ним уже другой русский, выстрелил. Пуля врезалась в палубу. Пистолет плясал в непослушной руке пьяного капитана.
— Ах ты, фашистская мразь! — И Матвеев обрушил на голову Рейнера свой крюк.
Рейнер рухнул на палубу, обливаясь кровью. К Матвееву одновременно бросились несколько охранников и ударами автоматов сбили его с ног.
Штольц и Лутц попытались поднять своего незадачливого коллегу, но сами не удержались на ногах и растянулись рядом.
Рейнер не шевелился. Лишь слабое мычание говорило, что он еще жив.
Подоспевшие два матроса снесли Рейнера на пирс, где дежурила машина, и она сразу же увезла его в Центр, в госпиталь.
Работа по разгрузке приостановилась. Всех заключенных собрали вместе. Охранники стояли с автоматами на изготовку.
Матвеева подвели к борту.
Вышедший вперед начальник охраны прокричал через переводчика:
— Всякий, кто посмеет поднять руку на немца, расстреливается на месте!
Стоявшие против Матвеева автоматчики приготовились.
В груди Митрофанова бушевала буря. Ведь выступить раньше срока, не согласованна с другими — это значит сорвать всю операцию, загубить все дело, вызвать кровопролитную расправу, в которой сотни людей будут беспощадно растерзаны. Но и молчаливо смотреть на казнь товарища, пожертвовавшего собой во имя общего дела, было нечеловеческой пыткой. Дорогой Матвеев… Друг… Сашка… Прости… Слезы ползли неудержимо, застилая глаза, мешая видеть.
Все заключенные были точно наэлектризованы. Не сговариваясь, они приготовились, не считаясь ни с чем, броситься на мучителей, выступить на защиту товарища. Одно движение — и вся масса людей ринулась бы на охранников. Но сильный голос Митрофанова приковал всех к месту:
— Ни шагу! Стоять!
— Товарищи! Спокойствие! — крикнул в свою очередь Матвеев. — Сохраните выдержку! Прощайте! Да здравствует свобода! Передайте…
Автоматные очереди оборвали его голос. Матвеев, словно подрезанный колос, опустился на палубу… Эсэсовцы подняли его тело и бросили за борт.
— Теперь снова за работу! — прокричал переводчик. Плеск воды полоснул по сердцам замерших заключенных.
— За работу! По местам! — скомандовал дрожащим, но громким голосом Митрофанов. Слезы продолжали ползти по его щекам. — Спиридонов! Займи место Матвеева!
Люди рассыпались по своим местам. Каждый понимал, почему сейчас так нужна выдержка, почему Митрофанов удержал их на месте. Да, иного выхода не было. Но пусть трепещут палачи!
3
Хенке приказал Борщенко и Хефтлигеру ожидать в вестибюле, а сам прошел в кабинет Реттгера. Нервы Борщенко были напряжены. Каждую минуту он ожидал появления Шакуна и лихорадочно строил всякие варианты своих действий.
Мятущиеся мысли Борщенко перебросились на Рынина. Если опасность в лице Шакуна еще только подкрадывалась к Борщенко и сам он имел возможность встретить ее во всеоружии, с автоматом в руках, то положение Рынина было намного хуже. С неотступным угрюмым Кребсом, безоружный и беспомощный, он не имел путей к спасению. Рынина увезли сюда. Он должен быть где-то здесь. Если бы удалось незаметно передать ему пистолет!
По большим настенным часам, висевшим в простенке, Борщенко видел, что до начала восстания осталось менее двух часов. Но сколько же времени еще придется сидеть здесь в ожидании неизвестности?
Наконец Борщенко и Хефтлигера впустили к полковнику.
Оба вошли в кабинет с автоматами на груди и, прошагав в ногу, остановились перед столом, вытянув руки по швам.
Реттгер сидел неспокойно; толстым карандашом необыкновенной длины он нервно постукивал по золотому рыцарю. Рынин сидел в кресле; Хенке, как обычно, почтительно стоял. У двери дежурил мрачный Кребс с автоматом на груди.
Реттгер резко говорил:
— Вы, доктор Рынин, так и не объяснили мне, почему после дополнительных работ по вашим указаниям перестал действовать подъемник. Что случилось с выходным щитом? Почему его так заело, что сегодня невозможно было поднять, чтобы вывести из грота подлодку? Вы вместо объяснения напустили туман! Я не такой дурак, как вам кажется, доктор Рынин!
— Я, полковник, сделал то, что надо было сделать. Реттгер злобно щелкнул карандашом по золоченому забралу рыцаря, отчего оно закрылось, и, медленно отчеканивая слова, добавил:
— Еще вопрос, кому надо то, что вы сделали! Но если вы не освободите подлодку, мы, Рынин, не просто расстреляем вас, нет! Вы по-настоящему узнаете, что такое гестапо, да! Узнаете и пожалеете, что родились!
Рынин посмотрел на часы, стоявшие на сейфе, и холодно сказал:
— Вы, полковник, оказывается, всего лишь мелкий гестаповец застенка.
— Молчите, Рынин! — стукнул Реттгер кулаком по столу. — Не доводите меня до крайности! Обеспечьте немедленное освобождение подлодки! Иначе я применю к вам крайние меры!
— Я вам однажды уже объяснил, — невозмутимо продолжал Рынин, — с угрозами ко мне нет подхода.
Красное лицо Реттгера повернулось к Борщенко.
— Ты сможешь на него воздействовать?… Переведи, Хефтлигер!
— Разрешите мне, господин полковник, переговорить с Рыниным наедине, — сказал Борщенко. — После разговора со мной он станет перед вами шелковым!
Все еще не остывший от ярости полковник подозрительно посмотрел на Борщенко и неуверенно повернулся к Хенке.
Тот пожал плечами.
— Вы ничего не потеряете, господин штандартенфюрер. Брагин очень решительный субъект. В этом я сегодня убедился.
— Ладно, Брагин. Сейчас ты поговоришь с Рыниным здесь. И помни, за обман мы не пощадим и тебя!
Резко зазвонил телефон. Реттгер снял трубку и стал слушать.
— Что-что? Как это случилось? Так… После окончания работы расстрелять каждого десятого русского! Проследите за этим лично и об исполнении доложите мне!
Реттгер бросил трубку на рычаг, злобно посмотрел на Рынина, затем на Борщенко и нажал звонок. Немедленно вошел дежурный эсэсовец. Реттгер приказал:
— До моего возвращения надеть на Рынина наручники! Держать здесь, в карцере. А ты, Кребс, будь около!
В кабинет торопливо вошел майор Клюгхейтер. Он быстро приблизился к Реттгеру и что-то шепнул ему.
— Уже знаю! — раздраженно ответил Реттгер. — Еду сейчас в госпиталь. Вернусь через час.
И Реттгер вышел, сопровождаемый Хенке. Проклиная русских и Рейнера, он поехал в госпиталь. Не беспокойство за жизнь капитана понудило Реттгера лично посетить пострадавшего. Его беспокоил приказ о предстоящем выходе лодки в море. Если бы капитан Рейнер в другое время отправился в более далекое «плавание» — в самый ад! — Реттгер не моргнул бы и глазом. Но сейчас, когда каждый час надо быть готовым к отплытию, было о чем задуматься! А тут еще заклинился щит в гроте…
