Наконец одна из прислужниц сказала, что, возможно, позже они и отведут ее в часовню, но пока леди следует привести себя в порядок после долгой дороги.
Милдрэд позволила снять с себя широкий черный шазюбль [41], причем содрогнулась, сообразив, что это накидка Юстаса. Со служанками она была покорна и бесчувственна, позволила им раздеть себя, обмыть и переодеть, потом неподвижно сидела, когда ее расчесывали и заплетали волосы в косы. Одна из женщин с неким подобием улыбки показала девушке ее отражение в округлом полированном диске зеркала. Оно несколько искажало изображение, но все же Милдрэд увидела, что на ней одеяние из рыжего бархата, украшенное золотистыми узорами на плечах и широких ниспадающих рукавах; ее аккуратно заплетенные косы покоились на груди, поверх них была надета бежевая шапочка с плоским верхом и с облегающей щеки и подбородок полоской кружевной ленты. Милдрэд так давно не носила ничего светлого, что поглядела на себя с некоторым удивлением.
— Вы довольны, миледи? — спросила одна из служанок.
— Что? Довольна ли я? Как я могу быть довольной, если все, чего я хочу, — это умереть!
В ней вдруг проснулась ярость, а с ней пришли силы. И она так ударила по отражению в диске, что служанка выронила его и зеркало упало с громким металлическим звуком. А Милдрэд вдруг стала кричать на них, гнать, выталкивать. Служанки, несмотря на то что были крепкими и высокими, поспешили покорно удалиться, закрыли за собой дверь и переглянулись. Одна сказала:
— Ну что, может, опять дадим ей макового настоя? Чтобы утихомирилась и вновь спала, пока его милость не явится.
Вторая, наблюдая за пленницей в маленькое зарешеченное окошечко в двери, отрицательно покачала головой.
— Не стоит усердствовать с настойкой. Да и угомонилась она, вон хоть и мечется, но не вопит. А начнет шуметь… Кто же знал, что в Хедингем прибыла королева? А принц велел, чтобы саксонка не привлекала к себе внимания. Так что пусть пока посидит, а начнет выть — тогда и опоим ее.
Милдрэд не замечала, что за ней следят. Как и не заметила, что рассеянно ходит туда и обратно вдоль стены, будто зверь в клетке. Сначала в одну сторону, потом, дойдя до толстой колонны в углу, в другую. При этом она неосознанно касалась ладонями деревянных стенных панелей, словно перебирала резьбу на них, опять разворачивалась и шла, так же безразлично трогая стены. И так раз за разом. Не отдавая себе отчета, она посмотрела на стоявшее в стороне богатое ложе с расшитыми складками полога, увидела узкое окно с закругленным верхом, откуда сквозь решетку пробивались солнечные лучи. Но все это было далеко от нее, реальным же оставалось некое удушающее чувство, будто ее что-то переполнило, но так и не нашло выхода. Это было тяжело и заставляло ее отчаянно метаться.
Ее мысли возникали и гасли подобно коротким вспышкам: Артур погиб… Ей надо принять это и как-то с этим жить. Зачем? Ранее, когда-то давно, она уже пыталась внушить себе, что им не быть вместе. Она заставляла себя так думать, однако даже мысль, что он где-то живет в этом мире, приносила ей радость. Потом случилось чудо: вопреки всему они смогли быть вместе. Это было грехом, но она не сомневалась, что готова бороться за свой сладкий грех. И Милдрэд стала счастливой без колебаний, уверенная, что само Небо позволило им любить друг друга. И вот того единственного, кому она готова была вручить себя, не стало… Что ей остается?
Милдрэд опять шагала вдоль стены. Ей казалось, что она движется в какой-то глухой бесконечной пустыне, перед этой не пускающей ее никуда стеной, вновь бессмысленно касаясь ее руками. Постепенно, несмотря на подавляющую ее полубезумную панику, девушка стала осознавать, что она пленница Юстаса. Поначалу это вызывало у нее только безотчетный страх. Потом появилась ненависть. Она ненавидела принца даже не как человека, а как некое темное зло, которое преследует ее, хочет сломить и поработить. Но жившая в ней ненависть давала силы. Она была готова… На что? Она не забыла, что сказал ей Артур: ее родители захвачены этим чудовищем. Милдрэд должна была что-то придумать, что-то сделать, чтобы даже в бездне своего отчаяния решить, как помочь им. Как? Она не знала этого и от напряжения, охваченная горем, ненавистью и отчаянием, входила в некий ступор, почти не осознавая, что делает.
В какой-то миг она все же остановилась. Сжала кулаками виски и попыталась сосредоточиться. Итак. Юстас напал на Гронвуд-Кастл. Что его подтолкнуло к такому чудовищному поступку? Эти нелепые домыслы об измене ее отца? Богатство Гронвуда? Желание заполучить Милдрэд? Девушке претила мысль, что она повинна в захвате замка. И когда слух об этом преступлении разойдется… Ведь ее отец известный человек. А ее мама…
При мысли о ней Милдрэд заплакала. Села в углу, сжалась в комочек и заплакала, захлебываясь слезами. Мама была так рада за них с Артуром, она понимала дочь и говорила, что теперь Милдрэд ждет только хорошее. Ибо они с отцом готовы на все, только бы их девочка была счастлива. И вот теперь все рухнуло… развеялось, как дым. Артура нет, она пленница Юстаса и должна будет выстоять перед ним, чтобы спасти родителей. Но где они? Что с ними? Артур сказал, что их схватили, а он… Он… Он… Он… Его больше нет! И Милдрэд закричала в голос от распиравшей ее боли. Неужели были правы те, кто шептался, что она несет смерть любому, кто к ней посватается?
Ее вопли и громкий плач заставили вернуться мужеподобных прислужниц. Они подняли ее с пола, что-то говорили, пытались успокоить. Она же упала ничком на кровать и плакала, плакала, плакала, не в силах остановиться: горе, ужас и отчаяние лились из ее груди непрерывным потоком, источник не иссякал, облегчение не наступало.
А вот приставленные к ней женщины были даже довольны, слыша эти рыдания. Негромко рассуждали о том, что пусть, мол, выплачется, слезы даны женщине, чтобы снять напряжение, чтобы смириться. И эта крикунья рано или поздно успокоится. Вон, кажется, уже стихает. Через время одна из них поглядела в окошко в двери и, повернувшись к своей товарке, повертела пальцем у виска.
— Опять шастает у стены, словно ищет выход. Спятила, что ли?
Милдрэд и впрямь была близка к помешательству. Происшедший с ней неожиданный переход от полного счастья к полному отчаянию был слишком жесток. Она могла плакать до отупения, но когда успокаивалась, боль пронзала ее с новой силой, разум девушки словно угасал и она не замечала, что раз за разом ходит вдоль стены.
Когда вечером служанки принесли ей поесть, она даже не посмотрела на обильную еду. Но на другой день все же вынудила себя немного поесть. Милдрэд поняла, что рано или поздно ей придется встретиться с ее врагом Юстасом, а потому нельзя ослабнуть, ибо ей еще предстоит борьба за родных.
