Пора было поесть и подумать о ночлеге. Переполненные общепитовские точки отнюдь не привлекали — решили обойтись остатками походных припасов, подкупив кое-что на рынке. Получился роскошный натюрморт. Помидоры Лиза выбрала какого-то экзотического лилового сорта. Они были плоские, разлапистые, легко ломались и на изломе казались покрытыми изморозью, перцы были один другого ярче, поистине красавцы перцы, лук — сочный, крупный, но без стрелки, соленые огурчики — маленькие, упругие, хрустящие и ароматные…
Устроились на скамейке в тенистом, укромном уголке, который удалось найти не сразу. Однако уже вскоре появился молоденький милиционер, с деланным равнодушием прошел мимо.
— Не распиваем, — негромко, но внятно сказал ему вслед Пастухов.
— Опять задираетесь… — усмешливо заметила Лиза немного погодя.
— Наоборот, облегчаю человеку жизнь и службу… Тем более что нездоровый интерес вызываете у него вы, а не я.
— Я? — переспросила Лиза.
До чего приятно было так вот болтать за совместной трапезой, безобидно поддразнивая друг друга.
— Да. Есть в вас что-то опасное, будоражащее воображение…
— Однако…
— И все-таки. Я в своей пролетарской робе вне всяких подозрений. Сразу видно: ни чеков, ни бон, ни тем более валюты. Скромный труженик пера…
Ночлег нашли недалеко от троллейбусной станции. Квартирная хозяйка проявила было желание пообщаться. Полистав паспорта, спросила:
— Вы что — нерасписанные? И живете врозь?.. Вот и у меня дочка. Сколько ни говорю — как горохом о стенку. Ничего, мол, мать, в современной жизни не понимаешь. А что понимать, когда третий аборт делает… У вас, конечно, другое дело — люди в возрасте, а она у меня молоденькая, двадцати еще нет…
— Извините, — сказал Пастухов, — мы устали. Спать будем.
— Где ж это вы бродили? Нет чтобы пожалеть себя. Не сидится людям…
— Извините. — Пастухов постарался придать голосу твердость. — Нам завтра вставать в половине шестого.
— Да я каждый день в пять встаю…
— Извините. Спокойной ночи.
— Какая ночь, когда программа «Время» еще не кончилась…
Однако ушла. Ушла, оставив после себя, как отраву в стоячей воде, неприкаянность.
— Зачем вы ее так? — упрекнула Лиза.
— Не смог иначе. — И вдруг взорвался: — Не переношу душевной глупости, именно глупости, юродства, выставления напоказ своих несчастий. Кто мы ей, чтобы говорить об абортах дочери?
— Может, потому и говорит, что чужие, завтра уедем, и можно не бояться пересудов.
— Тогда зачем сует нос в чужие дела? Или это входит в сервис? Полотенца бы лучше поменяла…
— Погаси свет, — остановила его Лиза и стала раздеваться.
14
С той женщиной, квартирной хозяйкой, я готов признать свою неправоту: заподозрил, что за червонец, который она вполне бессовестно содрала с нас, глядя на надвигавшуюся ночь и грозившие дождем тучи, она хотела не только дать нам пристанище, но и навязать в порядке принудительного, так сказать, ассортимента свои откровения. Умысла не было, получилось случайно. Одиночество, неприкаянность плюс толчок, который дало изучение наших паспортов…
Натруженные руки, варикозные ноги, морщинистое, темное лицо, дряблая шея этой женщины говорили о нелегкой жизни, вызывали сочувствие. Она была всего лет на пять старше меня, а выглядела старухой. Хотя, с другой стороны… Стоп. Не будем об этой другой стороне.
Так примерно говорил я Лизе. В сущности, оправдывался, потому что почуял отчуждение и хотел преодолеть его. Обычные игры, когда ты послушно признаешь себя виноватым, если даже не виноват. Она слушала, как тогда же показалось, рассеянно, да и слушала ли вообще? А когда я несколько приободрился и осмелел, неожиданно сказала:
— Тебе надо вернуться к сыну…
Вот так. Сказать, что я был ошеломлен, значит ничего не сказать. Сначала просто ничего не понял. Откуда это у нее взялось? Почему? И ведь, как видно, зрело. Пока я упражнялся в диалектике, думала об этом.
Я давно смирился с тем, что женщины, которые мне нравились, которые были близки мне, оказывались проницательнее, дальновиднее, умнее, а в случае с бывшей женой просто хитрее меня. Более того: я признаю, что женщине, матери, хранительнице очага и продолжательнице рода, н е о б х о д и м о быть по-своему умнее, дальновиднее, проницательнее нас. С женой не повезло — эрзацем этих качеств у нее оказалась хитрость. Но, может, допускаю, и е й не повезло со мной, кто-то другой сумел бы, может быть, найти или пробудить в ней еще что-то.
Я чувствовал себя иногда как тот пес, который пытался обрести в моем лице хозяина. Чудак! бедняга! — мне самому нужен кто-то, кто гладил бы меня, почесывал за ушами и позволял преданно себе служить… Однако к чему эти слова? Когда Лиза положила мне ладонь на губы, я понял: она знает все, что я скажу или могу сказать, — ей нужно высказать нечто свое.
— Ты просто не понимаешь, какое это счастье иметь ребенка…
Благословляю темноту. Почему в темноте мы становимся раскованнее, искреннее?
Она сказала, что любит меня и с болью думает о расставании, но оно необходимо: я должен вернуться к сыну. Мы с женой, говорила она, не ведаем, что творим. Но у жены остается сын, а я, в сущности, обкрадываю и сына и себя.
Я пробовал объяснить, что рад бы взять Генку и быть с ним, но в е р н у т ь с я к нему означает вернуться к жене, которая давно уже мне не жена и ничего доброго, хорошего во мне не вызывает. Даже короткое общение приводит к взаимному раздражению и неприязни.
— Господи! Какая дичь, какая чепуха! — говорила она. — Разве есть что-нибудь, что нельзя сделать ради ребенка? Ты вспомни, какой он сейчас у тебя. С петушиными ногами, царапинами на коленках, с миллионом вопросов… Какая радость купать его, чувствовать каждую косточку… И все это проходит мимо тебя, без тебя. А в конце концов вырастет чужой тебе человек…
Это я уже слышал от своей мамы, но почуялось и что-то личное, идущее от самой Лизы. Понял и то, что она совершенно искренна. Можно было, конечно, сказать, что чужой человек вырастает и при самом тесном, самом дружеском общении с родителями. Примеров сколько угодно. Случаи, когда близость детей и родителей с годами сохраняется или крепнет, стали, увы, исключением. Но в этом ли дело? Во мне шевельнулось нечто похожее на догадку. Не знал только, как подступиться и вообще — нужно ли о ней говорить? А потом не сразу, но все же решился:
— Ты потеряла ребенка?
Ее голова лежала у меня на плече. Я почувствовал, что она кивнула.
«Давно?» Нет, этого я не спросил, хотя вопрос висел на кончике языка. Спохватился. Вспомнил давнее свое правило: не выспрашивать ни о чем, пусть человек сам говорит о себе, что хочет. И она сказала: давно, десять лет назад. Сначала потеряла сына
