В Лондоне моросил дождь. Мэй стояла около своего экипажа, игнорируя тревожные взгляды горничной по поводу ее намокавшего плаща. Она пришла встретиться с Энн Несбит.
Из дома вышла девушка и произнесла:
– Это не дождь, Джордж. По крайней мере не сильный. Люди гуляют, и стыдно его бояться.
Девушка была совсем молоденькая, ее белые локоны покачивались, как пружинки, при ходьбе. Она увидела Мэй и воскликнула:
– О, привет!
Мэй улыбнулась и сделала шаг вперед.
– Здравствуй, – . ответила она.
Девчушка расплылась в улыбке. – Ты здесь живешь?
– Да. Я Оливия Несбит. А вы кто?
Леди Мэй представилась, и Оливия спросила:
– Вы знакомая Энн?
– Энн Несбит? Она ваша сестра?
– Моя кузина. Я с ней живу. Она мне разрешила, поскольку ее дом очень большой, а папа постоянно на работе.
– Похоже, она очень добра.
– О, это так, – уверила ее Оливия. – Она сказала, что я могу остаться, даже когда она выйдет замуж. Папа этого не ожидал. Он начал плакать, когда Энн сказала ему это. Представьте!
– Представить щедрость Энн или чувства папы?
Девушка секунду раздумывала, а потом пожала плечами:
– И то, и другое. Вы хотите ее увидеть? Поэтому вы пришли?
– Поэтому. Вот моя карточка.
Оливия вгляделась в надпись:
– Боже! Я передам ей.
Она повернулась и стала подниматься по лестнице, но через несколько ступенек внезапно повернулась, словно пораженная какой-то мыслью.
– Это не вы посылали деньги?
Леди Мэй от удивления широко раскрыла глаза:
– Извините?
– Вы... – Оливия остановилась в замешательстве. С трудом выговаривая слова, она повторила, что передаст карточку кузине, и поспешила в открытую дверь.
Прошло немного времени, и на пороге появилась пожилая женщина с облаком седых волос на голове. Она пристально посмотрела на Мэй:
– Бог мой, этот несносный ребенок оставил вас мокнуть под дождем! Пожалуйста, простите нас, миледи, и входите скорее.
Мэй вошла в коридор подождать Энн. Ждать пришлось недолго.
Энн двигалась медленно, при помощи костылей. На ее лице была приятная, но настороженная улыбка. Энн произнесла:
– Чем могу быть вам полезна, миледи?
– Спасибо за то, что вы согласились со мной встретиться, – ответила Мэй. – Уверена, что мой визит показался вам странным.
– Входите, – предложила Энн.
У нее был хорошо поставленный голос, но в нем не было повелительной интонации, которой представители высшего класса стремятся подчеркнуть свое происхождение. Ее лицо хоть и нельзя было назвать красивым, определенно было привлекательным с его правильными чертами и прелестными глазами. Мэй отправилась за ней, и они вошли в официально обставленную гостиную, находившуюся сразу возле главного входа.
– Могу я предложить вам напитки? – вежливо поинтересовалась Энн.
– Нет, спасибо. Едва ли я останусь надолго. – Мэй неуверенно оглянулась на Оливию: – Могу я поговорить с вами лично?
Оливия не сумела скрыть разочарования, когда Энн, секунду поколебавшись, приказала ей покинуть комнату.
– Прежде всего позвольте вас уверить, что мне не хотелось бы причинять вам беспокойство, – начала Мэй. Энн наклонила голову в знак согласия, и Мэй продолжила: – Недавно мне стали известны некоторые подробности о дорогих для меня людях. Там было и упоминание о вас. Это может быть для вас довольно болезненным, но поверьте, я пришла сюда ради восстановления справедливости.
– Боюсь, что я вас не понимаю. – Голос Энн звучал уже холоднее. Мэй заподозрила, что эта холодность объяснялась как раз тем, что Энн стала догадываться о причине ее визита.
– Чтобы сказать все прямо, мне, возможно, придется быть грубой. Я хочу напомнить о неприятных событиях в вашем детстве, которые привели вас к увечьям.
Глаза женщины заледенели, в них мелькнул страх. Мэй пришлось говорить быстрее:
– Человек, которого вы обвинили, Маркус Робертс...
Энн от волнения бросило в жар.
– Как вы смеете напоминать мне об этом?! – Ее голос был глухим, словно она говорила из колодца.
– Человек, который нанес вам увечья, не Маркус Робертс. Это сделал де Нансье.
Пылавшее лицо женщины вдруг стало белым, как у привидения. Глаза блестели, а подбородок дрожал, когда Энн отыскивала руками подлокотники кресла, а потом сжала их с такой силой, что пальцы побелели. Она тихо произнесла два слова, которые Мэй скорее угадала, чем услышала:
– Я не...
– Этот человек, Маркус Робертс, убил де Нансье, – продолжала Мэй, – и за это его чуть не убили самого.
Энн скривилась.
– О Боже, – с отсутствующим видом произнесла она. Потом ее взгляд стал осмысленным. – Вы сказали «чуть не убили». Это значит...
– Он жив, – кивнула Мэй.
– Боже, – растерянно произнесла Энн.
Давая ей время усвоить эту новость, Мэй молчала, оглядывая комнату. Она была удобна, обставлена со вкусом и вместе с тем не помпезно. Внезапно ей вспомнился странный вопрос, который задала ей Оливия.
Мэй снова повернулась к Энн:
– Это он посылал деньги, Энн. Маркус Робертс, сын лорда Лайлса.
Эта весть ошеломила ее. К ней вернулся страх, хотя она и пыталась сохранять спокойствие.
– Что вы говорите? Как это может быть он?
– Он выжил, но испытывал чувство вины по отношению к вам, поскольку он знал это чудовище де Нансье еще до того, как граф приехал в нашу страну. Он проклинал себя за то, что не смог предотвратить злодеяний де Нансье.
В Энн боролись противоречивые мысли и чувства. Ее тело напряглось. Она замерла. Прошло немало времени, прежде чем она заговорила вновь.
– Мой отец, – произнесла она шепотом, – очень гордился, когда этот граф жил с нами. Это возвышало нас, было престижно. Тогда все увлекались французскими дворянами, эмигрирующими с континента.
– Вы знали, что на вас напал де Нансье?
Она не ответила, лишь опустила лицо и застыла в таком положении.
– Я не говорила отцу. Я думала, он мне не поверит. Он очень высоко ценил графа.
– И потому вы обвинили Маркуса Робертса.
– Нет! Я никогда его не обвиняла. Но и не говорила правду. Знаю, что это нехорошо, но я была ребенком и боялась, что люди сочтут меня лгуньей.
Она явно ничего не скрывает. На ее успокоившемся лице не было заметно никаких чувств.
Мэй наклонилась вперед.
– Отец пришел в ярость, когда узнал, что Робертс убил де Нансье. Теперь у него не было возможности попасть в высший свет. Когда Робертса назвали убийцей, отец решил, что он напал и на меня. Обстоятельства дела не были внимательно изучены. Люди отнеслись к этому слишком эмоционально, чтобы спокойно обдумать. Все негодовали, был мерзавец, которого можно было обвинить, но он погиб, трусливо пытаясь скрыться, – и на этом дело можно было считать закрытым. Его легко забыли. Все уладилось, и это было главным.
