На самом дне ящика нашелся последний скоросшиватель без этикетки. Заглянув внутрь, Барбара не нашла в нем никаких бумаг – лишь небольшой конверт. Она вынула его из ящика. Конверт был не запечатан, а лишь скреплен скрепкой. Хейверс сняла ее и потрясла конверт. Ей в ладонь упал небольшой ключик.
Она повертела его в руках, мысленно перебирая варианты ответов на вопрос, что он мог отпирать.
То, что ключ хранился отдельно, наводило на мысль, что содержимое тайника, запертого этим ключом, было важно для Клэр Эббот. Барбара подумала было о банковской ячейке, но тотчас отбросила эту мысль, так как на ключе отсутствовал идентификационный номер. Ведь будь это банковский ключ, такой номер обязательно должен был быть на нем.
В комнате стояли четыре картотечных шкафа. Окинув их взглядом, сержант отметила, что они все, как один, без замков. Таким образом, шкафы исключались. А если это шкафчик в каком-нибудь городском фитнес-клубе или сундук с навесным замком где-нибудь на чердаке или в подвале? И то, и другое было возможно, но поскольку Хейверс сейчас находилась в доме Клэр Эббот, ей нужно было поискать там что-то такое, что было бы надежно закрыто на ключ. Поиски надо начинать именно отсюда.
Девушка уже собиралась подняться по лестнице, чтобы узнать, есть ли в доме чердак, когда Нката позвал ее к себе в столовую. Он все еще продолжал корпеть над мобильником писательницы.
– Барб, в ежедневнике есть инициалы «ФГ»? – спросил он.
Барбара обратила внимание, что на нем по-прежнему был утренний наряд для бега. Уинстон снял только фуфайку с капюшоном. Под ней оказалась ослепительно-белая футболка, без единого пятнышка пота от недавней пробежки.
– Да, а что? – спросила Хейверс.
– Готов спорить, что это Фрэнсис Голдейкер, – ответил ей напарник и поднял над головой телефон. – Здесь есть полное имя, адрес и номер мобильника. И пять входящих и исходящих звонков на этот номер.
Нката встал и прошел на кухню.
– Как ты думаешь, зачем ей понадобилось разговаривать с Фрэнсисом Голдейкером? – донесся до нее его голос.
– Чертовски интересный вопрос, – ответила Барбара.
Брондсбери-парк, Лондон
Линли был поражен скромностью дома Фрэнсиса Голдейкера. Он знал, что тот активно участвует в благотворительных акциях в качестве врача. Прежде чем отправиться на беседу с ним, инспектор основательно подготовился к ней, но, тем не менее, почему-то предположил, что в придачу к благотворительной деятельности хирург будет также располагать неслабым доходом, чьим основным источником являются женщины, о которых обычно говорят: «Она слегка себя подправила». Почему-то ему казалось, что успешный пластический хирург наверняка захочет продемонстрировать миру свой материальный достаток, приобретя дорогую лондонскую недвижимость.
Однако в данном случае все было не так. Вместо особняка в Хэмпстеде, Хайгейте или Холланд-парк, Голдейкер жил в самом обычном доме, в самом обычном районе на самой обычной улице. Вдоль улицы тянулся ряд деревьев, играющих в это время года красками осени, но на этом ее красота заканчивалась.
Когда Томас утром приехал к себе на работу на Виктория-стрит, ему позвонила Барбара Хейверс. Ей не давала покоя тема Фрэнсиса Голдейкера и тех бесед, которые, как ей казалось, состоялись у него с Клэр Эббот. С Голдейкером нужно срочно поговорить, заявила она. Ну, а поскольку они с Уинстоном сейчас в Шафтсбери, а Фрэнсис и Линли – в Лондоне, то не мог бы инспектор…
Инспектор – в отличие от Барбары – не проявил рвения, отлично зная, что ее энтузиазм порой вступает в противоречие со здравым смыслом. Но поскольку она впервые после своей самовольной поездки в Италию высказала спонтанную идею, за которой, похоже, не скрывалось никакого корыстного умысла, он согласился съездить в Брондсбери-парк, где – согласно информации Нкаты, которую тот выудил из Интернета – проживал бывший супруг Каролины Голдейкер.
Линли позвонил ему заранее. Как оказалось, хирург готовился к деловой поездке в Индию – он улетал туда уже на следующий день, – и поэтому был дома. Фрэнсис искренне удивился, что с ним желает поговорить инспектор Скотленд-Ярда, однако сказал, что, поскольку он весь день будет дома, Томас может приехать к нему в любое удобное время. И вот теперь, хотя на часах было всего без пятнадцати одиннадцать, Линли и звонил в дверь его дома.
Ему открыл сам Голдейкер – носатый мужчина лет за пятьдесят. Лицо его было сплошь в небольших оспинах – похоже, он удалил не один десяток кожных новообразований. Первым, что пришло в голову Томасу после того, как они представились друг другу, была мысль, что такой известный пластический хирург, как Фрэнсис, наверняка располагал средствами для улучшения собственной внешности. Интересно, почему он этого не сделал?
Похоже, хозяин дома прочел его мысли. Пожав плечами и пригладив рукой редкие волосы, некогда ярко-рыжие, а теперь оттенка выцветшей соломы, он сказал:
– Я мог бы задать вам тот же вопрос.
– Что? – не понял Линли, входя в дом. Коридор был крошечным, зато с красивой плиткой на полу, поднимающейся до середины стен и уложенной еще викторианским мастером, который отлично знал свое дело. На одной стене была видавшая виды вешалка с коллекцией таких же видавших виды зонтов и резиновых сапог под ней.
– Почему вы не удалили шрам на верхней губе? – спросил Голдейкер. – Это можно сделать в два счета. Что же касается меня, – он указал на свое лицо, – то тут пришлось бы потрудиться. У меня же нет ни времени, ни желания.
– А-а-а… – отозвался его гость и добавил, имея в виду свой шрам: – Он служит мне напоминанием о том, каким идиотом я был в шестнадцать лет. Удали я его, я наверняка бы это забыл.
– Интересная мысль. Проходите, инспектор.
Гостиная располагалась слева от коридора, а прямо по курсу на второй этаж вела лестница. Фрэнсис указал на гостиную, и как только они вошли, предложил полицейскому угощение. Линли выбрал кофе. Голдейкер направился было в кухню, чтобы выполнить его пожелание, когда в комнату вошла красивая женщина азиатской наружности и сказала хирургу, что ей пора на работу. На ней при этом уже была медицинская форма. Хозяин нежно поцеловал ее на прощанье, после чего представил гостю как свою жену Сумали.
Та была гораздо младше супруга и являла собой то, что Томас для себя называл кошмаром любой белой женщины: невысокая, с формами там, где им полагалось быть, блестящие волосы до самой талии, идеальная смуглая кожа, миндалевидные глаза, красивые белые зубы и полные, без следа губной помады, губы. Как выяснилось, она была медсестрой, ассистенткой хирурга, и Фрэнсис Голдейкер познакомился с ней на Пхукете, во время одной из своих благотворительных поездок.
Несмотря на то что она спешила на работу, сегодня операций в ее графике не было. Одна ее рука была в гипсе, причем легкая замусоленность бинтов предполагала, что носит она его уже как минимум пару недель.
– Снимут через три дня, – пояснила она, перехватив взгляд Линли. – Это я умудрилась упасть.
– Тебя толкнули, – возразил ее муж и добавил, обращаясь к инспектору: – У нас вышла неприятная стычка с моим старшим сыном на мемориальной службе в память о его брате. Нас пригласила девушка Уильяма, Лили Фостер, но мы понятия не имели, что это приглашение – не более чем жестокая шутка в адрес моей бывшей жены. Мы приехали, стали разбираться с Чарли, и… – он потрогал гипс на руке Сумали, – вот результат.
– Чарли не собирался делать мне больно, – укоризненно произнесла молодая женщина. – Он лишь хотел отвести меня в сторону, подальше от всего.
– «От всего» – это значит, от скандала, – пояснил Голдейкер. – Наше появление было встречено там без восторга.
– Теперь это в прошлом. А рука уже почти в порядке, – сказала Сумали и добавила: – Мне пора, Фрэнсис. Ты уже собрал чемодан? Ничего не забыл?
– Не волнуйся, я им займусь. А тебе хватит изображать из себя наседку.
Азиатка улыбнулась и выразительно посмотрела на Линли.
