гравий хрустел под каблуками.
Машина стояла у входа. Чёрный «Майбах», хищно припавший к земле, с тонированными стёклами, за которыми угадывался силуэт.
Я невольно замедлила шаг, озираясь по сторонам и кидая взгляд на «Майбах». Водительская дверь открылась, и навстречу мне шагнул Назар Карамзин, в дорогом пальто цвета мокрого асфальта.
Господи, только не сейчас, я не готова, я пустая, у меня нет сил на очередную схватку.
— Что вы здесь делаете? — голос прозвучал резче, чем хотелось.
Он не шелохнулся. Только уголок губ дрогнул в подобии усмешки.
— Я, как и ты, пришёл на могилу своего отца. У каждого из нас есть долги перед мёртвыми, Василина. Не только у тебя.
— Так это совпадение? — я вскинула подбородок, внутренне собираясь.
— Возможно, судьба. Я давно перестал верить в случайности. Особенно в таких местах.
— Не стоит на судьбу полагаться, — я криво усмехнулась, чувствуя, как дождь затекает за воротник. — Как правило, она преподносит сюрпризы. Весьма специфичные. С душком.
Он стянул с правой руки кожаную перчатку — медленно, палец за пальцем, не сводя с меня глаз, — и небрежно сунул её в карман пальто. Я невольно проследила за движением его обнажившейся кисти. Под манжетой дорогой белой рубашки, выглядывавшей из-под рукава пальто, проступили синеватые вены, а длинные пальцы казались неожиданно изящными для человека его комплекции — с широкой костью и тяжёлой челюстью.
— Однако, встретив тебя в данном месте, — произнёс он, чуть склонив голову набок, изучая моё лицо, — склонен считать, что сюрприз весьма приятен. Как ты себя чувствуешь? Только честно.
Я остановилась в двух шагах от него. Дождь усилился, теперь он барабанил по крыше машины гулкой дробью, по моим плечам, по его волосам. Вода стекала по вискам, по острым скулам, собиралась в каплю на подбородке, дрожала и срывалась вниз.
— Чувствую? — я усмехнулась краем рта. — Я не чувствую ничего, Назар Георгиевич. Абсолютно ничего. Как будто внутри выжженное поле после лесного пожара. Сплошное пепелище.
— Понимаю, — ответил мужчина без пафоса, без наигранного сочувствия. Просто констатация факта. — Сам через это прошёл. — Он помолчал, давая моим мыслям улечься, и добавил: — Садись в машину. Ты продрогла до костей, и губы синие.
Я не двинулась с места. Дождь заливал лицо, смешиваясь с остатками слёз, которых я уже не чувствовала. Прядь мокрых волос прилипла к щеке. Тушь, наверное, потекла чёрными дорожками — хотя какая теперь разница.
— Зачем? — спросила я.
Он отступил на шаг и широким жестом указал на открытую дверцу машины.
— Я отвезу тебя, куда скажешь. Хочешь — домой. Хочешь — в кофейню, где варят самый вкусный эспрессо в городе. Хочешь — на край света. Решать тебе.
Я смотрела на него несколько секунд, потом молча шагнула в салон.
Кожа сиденья оказалась тёплой — подогрев работал на полную мощность. Салон пах дорогим сандалом, горьковатым табаком и едва уловимым древесным ароматом. Я села, оправив промокшее насквозь пальто, и уставилась в одну точку перед собой — на подголовник переднего сиденья, обтянутый светлой кожей.
— К маме, — произнесла я твёрдо. — Отвезите меня к маме.
Назар ничего не ответил. Просто сел рядом, захлопнув дверцу, отрезав шум дождя, и машина мягко, почти неслышно тронулась с места, увозя меня прочь от кладбища, от писем, от прошлого, которое я только что похоронила вместе с отцом.
В салоне царила тишина — плотная, вязкая, но не давящая. Свет уличных фонарей размазывался по мокрому стеклу длинными жёлтыми полосами.
Дворники мерно скребли по лобовому стеклу, отсчитывая некий ритм.
Я закрыла глаза. В темноте под веками всплыло лицо мамы — с тонкими морщинками в уголках глаз, с вечно поджатыми в тревоге губами, с серебряными нитями седины, которые она больше не закрашивала, позволяя возрасту быть увиденным. Я вдруг отчётливо, до спазма в горле, до физической боли где-то под рёбрами, вспомнила её аромат, и сердце сжалось от волнения.
Машина набрала скорость, выезжая на проспект. Дождь лупил по крыше, и этот звук был единственным, что заполняло тишину между мной и человеком, которого мой отец хотел уничтожить.
Через какое-то время автомобиль свернул к воротам особняка, где жили Демид и мама. «Майбах» мягко затормозил у кованой ограды, за которой виднелись освещённые окна первого этажа. Я вышла, не оглядываясь и не попрощавшись с Карамзиным.
Дождь сразу пробрался за воротник, холодными струйками потёк по спине, заставляя вздрогнуть.
— Василина, — раздалось за спиной, отчего я обернулась. Назар опустил стекло и смотрел на меня. Лицо его было серьёзным, без тени привычной иронии. — Ты сильнее, чем думаешь.
Машина за моей спиной постояла ещё несколько секунд — я слышала ровное урчание мотора, — а потом почти беззвучно развернулась и уехала, растворившись в пелене дождя.
Дорожка к крыльцу была усыпана мокрыми листьями. Фонарь у входа уже горел, бросая на мокрую брусчатку свет.
Ватными ногами я поднялась по лестнице, встречаясь с массивной дверью.
Я занесла руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но палец замер в сантиметре от белого пластика.
Что я скажу ей? Какими словами перечеркнуть месяцы открытого презрения?
За долгие месяцы осуждения и отчуждения.
За телефонные звонки, которые я сбрасывала, глядя на её имя на экране. За взгляды, которыми я её резала. За то, что оставила её одну — с грузом вины.
Я не смогла принять его выбор, как и понять её любовь. И я сделала её виноватой.
Боже.
Набравшись смелости, я нажала на звонок, застыв в ожидании.
Дверь распахнулась после глухого щелчка замка.
На пороге стоял братик — взлохмаченный, в домашней одежде и босиком. Он смотрел на меня расширенными глазами, в которых плескалась тревога.
— Василина, — выдохнул он.
А за его спиной, в глубине холла, уже появлялась она.
Она остановилась. Замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Губы дрогнули, но не произнесли ни звука. В её зелёных глазах промелькнуло всё сразу — непонимание, боль и даже растерянность. Она смотрела на меня, словно ждала подвоха.
— Мам, — пролепетала я. — Я... я пришла
