просить прощения.
Женщина всё ещё стояла неподвижно. Её маленькое лицо побелело, и губы беззвучно шевелились, будто она повторяла мои слова про себя, проверяя их на подлинность, не веря собственным ушам.
— Ты... — начала она и осеклась. — Ты пришла...
— Я пришла домой, — сказала я. — Если ты меня пустишь. Если это ещё возможно.
— Василина, — прошептала она. — Девочка моя.
После этих слов мой самоконтроль окончательно треснул, слёзы потекли тонкими струйками, и, не выдержав расстояния, я шагнула через порог, падая в такие родные объятия.
Я обнимала маму так, как не обнимала, наверное, с детства. Уткнувшись лицом в её шею, я почувствовала, как из меня уходит огромная тяжесть, которую я носила в себе долгие месяцы.
Демид стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, затем приобнял нас обеих. От этого простого и для меня ёмкого жеста я рассмеялась сквозь слёзы. Смех вышел сдавленным, всхлипывающим.
Мама отстранилась, вытерая глаза рукавом кардигана, посмотрела на меня и вдруг робко улыбнулась.
— Проходи, — сказала она. — Ты ведь вся мокрая. Люся как раз чай заварила и испекла яблочный пирог.
За моей спиной дождь всё ещё хлестал по асфальту, но здесь, внутри, было до боли тепло.
Именно рядом с ней пахло домом и детством. И самое главное моей мамой.
Может, я и не стала королевой на шахматной доске, но вернула себе статус дочери.
ГЛАВА 31
Моя жизнь возвращалась в степенное русло.
Она не ворвалась фанфарами, не грянула победным маршем. Лишь просачивалась сквозь повседневность пряного аромата свежесваренного кофе, что расползался ранними утрами, из смеха Демида — звонкого, с захлёбывающимся присвистом, — доносившегося из гостиной, из тихого маминого «доброе утро, девочка моя», от которого каждый раз в горле вставал горячий ком, и мне приходилось на несколько секунд зажмуриваться, прогоняя предательскую влагу с глаз.
По вечерам я начала рисовать. Сначала робко, неуверенными штрихами — пальцы будто разучились держать карандаш. Бумага жадно впитывала угольные линии, и из первозданного хаоса рождались образы.
Я рисовала маму и Люсю на кухне — две женские фигуры в ореоле пара и солнца. Рисовала Демида, задремавшего над книгой, с трогательно приоткрытым ртом и упавшей на лоб прядью.
Одним из подобных вечеров, сама того не заметив, набросала мужской профиль. Тяжёлая челюсть, вызывающий подбородок, линия скулы. Я спохватилась, когда карандаш уже вывел последний штрих. Отложила лист в сторону, но рвать не стала — просто не смогла. Этот профиль принадлежал человеку, который построил «Сатаров Консолидейт».
Аким. Его имя пульсировало где-то на задворках сознания, как незаживающая, саднящая рана.
В четверг пришло время расставить последние точки в этой главе — сухо, по-деловому, без лишних реверансов.
Здание «Сатаров Консолидейт» встретило меня запахом полированного камня, дорогого кофе и нотой озона. Стеклянные двери разъехались бесшумно, пропуская в вестибюль. Я прошла мимо охраны, не останавливаясь, ловя боковым зрением осязаемые взгляды.
В конференц-зале, примыкавшем к кабинету председателя, меня ждал нотариус. Грузный, пожилой мужчина в тёмно-сером костюме, который сидел на нём идеально, словно был сшит на заказ.
Очки с толстыми линзами увеличивали его глаза, делая их похожими на глаза старой мудрой рыбы — выцветшие, но цепкие, умеющие смотреть в самую душу. При моём появлении он поднялся, одёрнул борта пиджака и поприветствовал меня бесстрастным кивком.
— Василина Багировна, — произнёс он низким, обволакивающим обертоном, — прежде чем вы поставите подпись, я обязан, следуя букве закона, ознакомить вас с полным объёмом последствий. Закон вменяет мне в обязанность удостовериться, что вы осознаёте, от чего отказываетесь, — я опустилась в кресло, внимательно слушая оппонента. — Отказ от полномочий председателя совета директоров и передача контрольного пакета акций в пользу господина Сатарова Акима Артуровича, — начал он, — означает следующее. Вы утрачиваете право голоса в стратегических вопросах. Теряете доступ к управлению активами. Лишаетесь дивидендов и всех сопутствующих привилегий. Это решение необратимо. Закон не предусматривает механизма отмены, за исключением доказанного в суде факта давления или признания подписанта недееспособным. — Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло недоумение. Старый законник, повидавший сотни сделок и алчных наследников, не мог взять в толк, зачем молодая наследница империи добровольно, без единой попытки выторговать отступные, отдаёт бразды правления. — Вы осознаёте, — продолжил он, понижая голос, — что с момента подписания этих бумаг корпорация «КапиталФьюч» и прочие концерны перестают быть вашими в юридическом смысле? Что ни вы, ни ваши дети, ни ваши потенциальные наследники не смогут претендовать на долю, которую вы сегодня уступаете господину Сатарову?
— Осознаю.
— И вы понимаете, что отказ от наследства — это отказ не только от активов, но и от имени? От репутационного наследия, которое ваш отец выстраивал десятилетиями? Финансовый мир сочтёт этот шаг экстраординарным.
— Я всё осознаю, — повторила я. — Мой отец выстроил империю с отточенными механизмами, и она должна перейти в руки того, кто способен управлять ею без оглядки на теневые схемы. Аким Сатаров — лучшая кандидатура. Вы знаете это не хуже меня. — Я позволила себе лёгкую улыбку. — «Сатаров Консолидейт» не просто конкурент — это единственный холдинг в стране, который удержал рынок, пока все остальные топили друг друга. Выбор очевиден.
Нотариус помолчал, покрутил в пальцах перьевую ручку, потом кивнул в согласии.
— Мой долг исполнен. Ставьте подпись здесь, здесь и здесь.
Я вывела подпись на первом листе. На втором и третьем. С каждой страницей ощущая, как с плеч спадает свинцовая тяжесть.
— Готово.
Нотариус собрал документы, дунул на чернила — символичный жест, от которого повеяло девятнадцатым веком, — и убрал папку в портфель.
— Официально. Компания переходит под единоличное управление господина Сатарова. Поздравляю с завершением процесса. Или выражаю соболезнования — как вам будет угодно.
— Мне угодно считать это освобождением.
Я вышла из здания через центральный вход. Стеклянные двери разъехались в последний раз, и улица встретила колючим ветром в купе с запахом надвигающегося дождя — сырой, зябкой прохладой. Сентябрьское небо набрякло свинцом, и, поправив воротник пальто, я решила пройтись пешком.
Я брела вдоль мокрых фасадов, разглядывая трещины в асфальте, и старалась ни о чём не
