обращала свой взгляд на присяжных. Те вели себя невозмутимо, но она понимала, перед каким выбором они скоро окажутся. Ведь, несмотря на всё сказанное, все слухи, сплетни, инсинуации и подозрения, всю вылитую ложь, Табита все еще оставалась главным подозреваемым. Присяжные хранили ледяное спокойствие: молодой человек в толстовке рисовал в своем блокноте, эффектная дама сменила прическу, осветлила волосы и накрасила ногти оранжевым лаком.
Табита нашла страницу с переправленной и исчерканной временно́й шкалой и впилась в нее взглядом, пока у нее не заломило в висках. В ее схеме явно чего-то не хватало. Что-то она упустила. Но что именно?
В конце третьей недели слушаний, в пятницу, суд вызвал для дачи показаний викария Мэл. Табита посмотрела на собравшуюся публику и была поражена, увидев множество знакомых лиц. Пришла Терри, хозяйка деревенского магазина (Табита задумалась над тем, чью сторону она выберет). В переднем ряду сидела Лора, а рядом с нею доктор Мэллон. Лора держалась прямо, лицо ее было бледно и сурово. У Табиты перехватило дыхание, и она с трудом смогла сглотнуть. На лбу выступила испарина. Несмотря на то что Табита уже привыкла к специфической атмосфере судебного процесса, она снова испытала тот ужас, который охватил ее во время первого заседания. Сердце бешено заколотилось, а мысли смешались в кашу. Табита отпила воды, обхватив стакан обеими руками, чтобы скрыть дрожь, и попыталась сосредоточиться.
В это время Мэл была приведена к присяге, каковую она принесла с совершенной искренностью. Голос ее звучал сильно и звонко. Викарий нарядилась в синюю блузу с ласточками, а шею ее закономерно прикрывал пасторский воротничок. Волосы Мэл, затянутые в простой хвост, успели выгореть на июньском солнце, а едва заметные зимой веснушки превратились в медно-красные пятна. Табита представила себе, как Мэл – поистине дух проселочных дорог, деревенских церквей, убогих хижин и полей – шагает по деревенской улице в своих кондовых башмаках, а рядом семенит ее собака.
– Да, – представилась викарий. – Меня зовут Мелани Коглан. Мэл.
Мэл пояснила, что служит при окхэмской церкви, но помимо сего у нее есть еще несколько приходов, попутно посетовала на то, как непросто в нынешнее время исполнять свои обязанности, преодолевая ежедневно много километров пешком. Викарием она стала десять лет назад, а до этого работала в фармацевтической компании на юго-востоке Англии, причем получала неплохое жалованье. Однако со временем это обстоятельство потеряло для нее смысл.
Отвечая на вопросы Саймона Брокбэнка, Мэл сохраняла на лице любезное выражение, а обратившись к присяжным, широко улыбнулась, обнажив ровные белые зубы. Мэл поведала им, что проживает в Окхэме семь лет, где занимает дом при церкви, буквально в двух шагах от деревенского магазина. Сказав об этом, Мэл рассмеялась, хотя Табита так и не поняла, что же тут смешного.
Да, двадцать первого декабря, когда был убит Стюарт Риз, она весь день провела в деревне. Да, она видела и подсудимую. Подтвердив этот факт, Мэл бросила доброжелательный взгляд на Табиту, и та пристально посмотрела на нее в ответ. Табита не сводила с викария глаз, пока не почувствовала толчок.
– Что? – наклонилась она к Микаэле.
– Перестань так пялиться! Это выглядит угрожающе, – произнесла подруга.
Наступал решающий момент. Брокбэнк слегка наклонился вперед и, выделяя каждое слово, спросил:
– Не могли бы вы сказать, когда именно видели подсудимую?
– Конечно, я не могу вам назвать точное время, – ответила Мэл. – Кажется, первый раз я встретила ее в середине утра, после того как вышла из магазина.
Обвинитель заглянул в свои записи:
– Судя по кадрам видеонаблюдения, вы встретились в десять часов и двадцать две минуты. Это похоже на правду?
– Да.
– Вы разговаривали с подсудимой?
– Не то чтобы. Нет, я, разумеется, поздоровалась с ней. Я всегда здороваюсь с людьми, – сказала Мэл и снова широко улыбнулась.
– И что вы можете сказать о ее поведении в тот момент?
– Черт возьми, – прошептала Табита Микаэле, – далось им мое поведение!
– Тсс! Не позволяй сбить себя с толку.
– Что сказать… – произнесла Мэл. – Подсудимая была явно не в настроении. Она шла довольно быстро, обхватив себя руками, и, судя по всему, разговаривала сама с собой.
Мэл повернулась к присяжным и добавила:
– Я должна была остановить ее. Предложить свою помощь. Никогда не перестану упрекать себя за то, что не сделала это!
– Понятно, – серьезно и торжественно произнес Брокбэнк. – Все понятно. На этом вы и закончили ваш разговор?
– Нет, не совсем. Я спросила подсудимую, что она имеет в виду, а она мне ответила, мол, вы священник и Бог на вашей стороне. А она сама в Бога не верит, но даже если бы Он существовал, то точно бы ненавидел ее.
– То есть подсудимая сказала вам, что Бог ее ненавидит?
– Да.
– А вы сами что думаете о таких ее словах?
– В тот момент я совершенно растерялась. Мне было страшно за нее. Помнится, я сказала подсудимой, что никогда не поздно обратиться к Богу, никогда не поздно открыть Ему свое сердце, что Бог – это любовь, а не ненависть. Серьезно говорю вам, я на самом деле испугалась. Но подсудимая ответила мне, что я совсем ничего не знаю и что для нее самой уже слишком поздно – мол, она все погубила и ее жизнь отныне кончилась.
– Слишком поздно, – повторил Брокбэнк слова Мэл. – Она все погубила и ее жизнь отныне кончилась… Можете ли вы объяснить присяжным, как вы истолковали эти слова подсудимой?
– В тот момент мне казалось, что ее душа мечется в отчаянии. И мне стало ее очень жаль.
С этими словами викарий взглянула на Табиту, которой до смерти хотелось вскочить, заорать и швырнуть какой-нибудь предмет, чтобы остановить этот поток жалости.
– А теперь я полагаю, – продолжила Мэл, – что это и было ее признанием.
– И в чем же, по-вашему, она хотела признаться?
– В убийстве Стюарта Риза, – спокойно произнесла Мэл.
В зале суда повисла гробовая тишина. «Только бы вырваться, – думала Табита, – только бы подальше отсюда!» Ей представились огромные, катящиеся к берегу волны; как их сияющая и гладкая тьма поднимается и набирает мощь. Она могла бы нырнуть в них и быть уже далеко-далеко…
– Вы уверены, что точно помните слова подсудимой?
– Ну, возможно, я и могла чуть-чуть ошибиться, – сказала Мэл, – но только в паре-другой слов. Но ведь меня приводили к присяге, и я обязалась говорить только правду. И вот теперь я полностью уверена, что подсудимая испытывала чувство вины, она была в отчаянии, ею овладел ужас от содеянного, и она призналась мне. И это – правда!
