прикасаюсь к Вайолет. Это опьяняет и возбуждает, так что в наш первый раз я не останавливался.
Просто не мог остановиться.
Возможно, потому что уже давно хотел ее трахнуть, или потому что не мог насытиться ее хриплыми эротичными стонами или робкими прикосновениями.
Но какой бы ни была причина, мне не стоило на следующее утро выкладывать ей все о своей матери.
До сих пор не пойму, зачем сделал это.
Точно не для того, чтобы она извинилась или почувствовала себя виноватой. Честно сказать, не думаю, что когда-либо хотел убить Вайолет Уинтерс, как и другие свои цели.
Не встреться я с ней тогда на мосту, когда она отдала мне свой зонт и протеиновый батончик, возможно, сейчас смог бы ее убить. А, возможно, также бы ничего не сделал после того, как увидел ее настоящую.
Иногда мне кажется, что моя ярость по отношению к ней, моя неспособность держаться от нее подальше и все эти гребаные вредные привычки, которые я приобрел из-за нее, – просто бунт моего разума против логики, которая требует, чтобы я убил ее за то, что она не спасла мою мать.
И, может, мне действительно стоит это сделать.
Но я не стану.
Не потому, что не могу, а потому, что не хочу.
Только не тогда, когда я чертовски зависим от нее.
От ее аромата роз, лучезарных улыбок, ее прекрасной грации и бесконечно доброй натуры.
Но больше всего меня заводит то, как она подчиняется мне, как смотрит на меня из-под полуопущенных век и как проводит пальцами по моим татуировкам, словно хочет запомнить их.
Особенно по засохшему дереву. Я часто ловлю ее взгляд на нем и на моих шрамах, когда лежу рядом голый. Что происходит почти постоянно, когда я нахожусь в ее присутствии.
С тех пор как я впервые ее трахнул, я делаю это каждый день. Пробираюсь к ней домой – или, скорее, просто вхожу – и жду, когда она вернется, чтобы схватить ее и трахнуть у двери, как дикое животное.
И Вайолет это нравится. Она даже начала надевать сексуальное нижнее белье, чтобы я мог трахать ее каждый день. Ее любимый вид секса – когда я бужу ее своим ртом, пальцами или членом.
Она по-настоящему любит сомнофилию, становится такой влажной и шумной, а потом очень долго кончает.
Она не говорит мне об этом прямо, а записывает свои мысли в дневник, который, как ей известно, я читаю.
Мне так понравилась прошлая ночь. Не только потому, что секс был очень страстным и потрясающим, но и потому, что я возбудилась еще сильнее, когда он разбудил меня своим ртом на моей киске. В следующий раз хочу, чтобы он разбудил меня своим членом. Знаю, знаю. Со мной что-то не так.
Он меня услышал. Я хочу большего, но не могу сказать об этом вслух, поэтому пишу об этом сюда.
Кажется, в последнее время я слишком часто занимаюсь умопомрачительным сексом. Это нормально?
Думаю, это ее форма общения. Хотя я бы предпочел, чтобы она напрямую говорила, чего хочет, но до этого мы еще дойдем.
В конце концов.
Я до сих пор не знаю, что это такое и чем, черт возьми, мы вообще занимаемся, но я отказываюсь даже думать о том, чтобы не проводить ночи в ее пентхаусе, не забираться в постель к Вайолет, как какой-нибудь извращенец-сталкер, и не трахать ее до потери пульса.
Я должен вспомнить о причине, по которой появился в ее жизни, но мне как-то плевать.
Даже сейчас, во время игры, я поднимаю голову и смотрю туда, где она стоит.
Наши взгляды встречаются, и она замолкает на полуслове, что-то шепча Далии.
Она сидит в первом ряду, напротив меня, нас разделяет только стекло, и я вижу, как румянец поднимается по ее шее и лицу.
Черт.
Святое дерьмо.
Теперь я не могу перестать представлять красные отметины, которые оставил на ее заднице прошлой ночью, когда трахал ее сзади, или засосы на шее, которые она спрятала воротом водолазки под толстовкой.
Вайолет прикусывает нижнюю губу, и я вспоминаю, как впивался зубами в эти губы, когда трахал ее, шлепал и заставлял крича…
Что-то твердое врезается в меня, и я оказываюсь прижат к бортам.
По толпе проносится коллективный вздох, и Вайолет прижимает обе руки ко рту, а я выпрямляюсь и уже думаю о том, как прикончу этого ублюдка, который посмел меня прервать.
Но, с другой стороны, я решил, что сегодня больше не сяду на скамейку штрафников.
Поэтому сижу у него на хвосте до самого конца игры, – аккуратно, но жестко. И так часто мешался у него под ногами, что он сам начал меня избегать.
Отлично.
В следующий раз он, черт возьми, сперва хорошенька подумает прежде, чем ко мне приблизиться.
В итоге мы выиграли, изменив ход игры в свою пользу.
Восторженные возгласы толпы пронзают меня насквозь, но я могу думать только о Вайолет.
Но Далия уже тащит ее к выходу.
Она ненадолго останавливается, оглядывается, и когда ее взгляд встречается с моим, ее губы растягиваются в слабой улыбке, и она поднимает большой палец вверх.
А потом уходит, смешиваясь с толпой.
Еще долго после того, как она скрылась из виду, я стою посреди катка, так крепко сжимая клюшку, что удивляюсь, как она не ломается.
Что за черт?
Почему мое сердце бьется так быстро, что мне кажется, будто мне нужна медицинская помощь?
Ведь не может же это быть просто потому, что Вайолет мне улыбнулась и показала большой палец, да?
Нет.
Это обычная эйфория после игры. Да, точно.
Престон толкает меня, и я едва не теряю равновесие, когда он хватает меня за голову.
— Ты был чертовски феноменален, здоровяк. Но только после меня, потому что я, черт возьми, лучший.
— Отлично сыграл, — Кейн ударяет меня кулаком.
— Каллахан! — кричит мне тренер Слейтер.
Он ветеран хоккея, родился и вырос в Грейстоун-Ридже. Был одним из тех опытных игроков, кто говорил мне о моем врожденном таланте, но он также искренне и бесповоротно ненавидит мою склонность к насилию. Но больше всего презирает мой нераскрытый потенциал и время, проведенное на скамейке штрафников.
— С этого момента ты будешь играть только так! — говорит он мне, по-отечески похлопывая по плечу.
Вскоре меня уводят в раздевалку, где уже празднуют победу и очень шумно себя ведут мои товарищи по команде.
Как только я выхожу из
