Я была настолько ошеломлена, что на мгновение застыла. Затем гнев, горячий, как лава, мгновенно заполнил все мое тело.
— Ты — жалкий ничтожный кусок дерьма! — завизжала я и двинула его ногой в пах. И еще не коснувшись его, я уже видела маленького старого ублюдка извивающимся от боли на земле. Однако мой пинок так и не достиг цели: с проворством призового борца смотритель отскочил в сторону.
Продолжая широко улыбаться, он смотрел на меня, тяжело дышащую и стонущую, — жестко и холодно.
— Ты пытаешься проделать с нагвалем Исидоро Балтасаром все те штуки, о которых они говорили. Ты так воспитана. Подумай об этом вместо того, чтобы злиться.
Я хотела заговорить, но не могла произнести ни слова. Меня поразило не столько то, что он говорил, сколько его отрешенно безразличный, холодный тон. Я бы предпочла, чтобы он накричал на меня. По крайней мере, я бы знала, что мне делать: кричала бы еще громче.
Сопротивляться не имело смысла. Я убеждала себя, что он не прав, что он просто злой и дряхлый старик. Я уже не сердилась на него, но и не собиралась воспринимать всерьез.
— Я надеюсь, ты не собираешься лить слезы, — предупредил он, прежде чем я оправилась от шока.
Несмотря на свою решимость не сердиться на старого ублюдка, я покраснела от злости.
— Конечно, нет, — бросила я и, желая достать его ногой еще раз, закричала, что он всего лишь уборщик куриного дерьма и заслужил, чтобы его поколотили за наглость; но его тяжелый безжалостный взгляд лишил меня энергии.
Все тем же учтивым невыразительным тоном он каким-то образом сумел убедить меня в том, что я должна попросить у него прощения.
— Мне очень жаль, — извинилась я искренне. — Мое плохое настроение и ужасные манеры всегда берут верх.
— Я знаю. Они предупредили меня об этом, — сказал он серьезно и добавил уже улыбаясь: — Ешь.
Весь завтрак я чувствовала себя не в своей тарелке. Я медленно жевала, незаметно наблюдая за ним, и видела, что он не злится на меня, хоть и не делает ни малейшего усилия, чтобы продемонстрировать это.
Я пыталась утешить себя этой мыслью, но не нашла в ней ничего успокаивающего. Я чувствовала, что его безразличие не было ни умышленным ни надуманным. Он не был зол на меня, просто все, что я говорила и делала, не произвело на него никакого впечатления.
Я проглотила последний кусок и, удивляясь собственной уверенности, сказала первое, что пришло мне в голову:
— Ты не смотритель.
Он посмотрел на меня и спросил:
— А кто, по-твоему?
Его лицо расплылось в забавной усмешке. Глядя на его улыбку, я забыла о всякой осторожности. Потрясающее безрассудство овладело мной.
— Ты — женщина, ты — Эсперанса! — выпалила я.
Облегчив душу этим признанием, я успокоилась и, громко вздохнув, добавила:
— Вот почему ты единственная, у кого есть зеркало. Тебе необходимо смотреться в него, чтобы помнить, мужчина ты или женщина.
— Должно быть, на тебя подействовал воздух Соноры. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Известно, что разреженный воздух очень своеобразно влияет на человека.
Он потянулся к моему запястью и, крепко сжав его, добавил:
— Или, возможно, у тебя такой скверный и тяжелый характер, что ты абсолютно уверенно болтаешь все, что придет в голову.
Посмеиваясь, смотритель наклонился ко мне и предложил:
— Давай ляжем вместе отдохнем. Это будет нам полезно. У нас обоих тяжелый характер.
— О, да! — воскликнула я, не зная, обидеться или рассмеяться в ответ на его предложение. — Ты хочешь, чтобы я спала с тобой? — и добавила, что Эсперанса предупреждала меня об этом.
— Почему ты отказываешься, если считаешь меня Эсперансой? — спросил он, растирая мне затылок.
Его рука была мягкой и теплой.
— Я не отказываюсь, — слабо защищалась я, — просто я терпеть не могу спать днем и никогда не делаю этого. Мне говорили, что даже ребенком я ненавидела дневной сон.
Я говорила быстро и нервно, путая слова и повторяясь. Мне хотелось встать и уйти, но едва заметное прикосновение его руки удерживало меня на месте.
— Я знаю, что ты — Эсперанса, — настаивала я скороговоркой. — Я узнаю ее прикосновение — оно такое же успокаивающее.
Я почувствовала, как моя голова клонится вниз, глаза сами закрываются.
— Так и есть, — согласился он мягко. — Я лучше уложу тебя, хоть ненадолго.
Приняв мое молчание за согласие, он вытянул из кладовки свою койку и два одеяла, и протянул одно мне.
Я не переставала удивляться. Не знаю почему, но я легла без возражений. Из-под полуприкрытых век я наблюдала, как он потянулся до хруста в суставах, сбросил ботинки, расстегнул ремень и наконец улегся рядом со мной. Уже под одеялом он выскользнул из своих штанов и небрежно уронил их рядом с ботинками.
Он поднял одеяло. Краснея, я уставилась на него со смешанным чувством любопытства и удивления. Его обнаженное тело было совсем не таким, каким я его представляла — гибкое, гладкое, как у Эсперансы, совсем без волос. Он был тонок, как тростник, но мускулист. И, определенно, он был мужчиной. Причем — молодым.
Не задумываясь ни на мгновение, но затаив дыхание, я робко подняла свое одеяло...
Приглушенный звук женского смеха заставил меня закрыть глаза и притвориться спящей. Но зная, что никто не собирается входить в комнату, я расслабилась.
Я положила руки за голову и меня поглотило сверхъестественное ощущение того, что смотритель и этот тихий смех, доносящийся из коридора, восстановили равновесие, вернули магическую оболочку, окутывавшую меня.
Я не понимала, что со мной происходит, но чем больше расслаблялось мое тело, тем ближе я продвигалась к ответу.
Глава 14
После возвращения из дома ведьм я совсем перестала нуждаться в каком бы то ни было участии или поддержке. Женщины-маги помогли мне обрести удивительную ясность и какую-то эмоциональную устойчивость, которой прежде у меня никогда не было. И причиной было не внезапное изменение моей личности, а то, что у моего существования появилась ясная цель. Судьба определилась: я должна бороться за освобождение своей энергии. Только и всего. Проще некуда.
Но мне не удавалось четко или хотя бы смутно вспомнить все то, что произошло за три месяца, проведенные мной в их доме. У меня ушли годы на решение этой задачи, выполнять которую я ринулась со всей своей энергией и решимостью.
Однако нагваль Исидоро Балтасар предостерег меня от ошибочности ясно очерченных целей и окрашенного эмоциями осознания. Он сказал, что они бесполезны, поскольку действительной ареной борьбы мага является повседневная жизнь, где поверхностные доводы рациональности не выдерживают давления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
