звонить Володе. Видимо, она что-то не так поняла или перепутала, и Володя до вечера просидел у телефона, который так и не зазвонил.
Матери Володя помогал как мог, но главная помощь нужна была летом в деревне, где всё рушилось, падал забор, текла крыша, а летом у Володи было самое горячее время в Глотихе. Однажды он всё-таки приезжал перекрывать крышу, и Лидия Евгеньевна была до смерти рада его приезду, и казалось, согласилась бы чтобы развалился весь дом, лишь бы был предлог вызвать Володю. С соседкой, местной пожилой женщиной, тётей Нюрой, они, видимо, не раз обсуждали Володину жизнь, и тётя Нюра однажды, глядя, как хватко управляется Володя с хозяйством, сказала, что, мол, тебе «бабёшку надо найти» простую, деревенскую – и всё тогда как надо будет. Перед отъездом он складывал на прокладки и накрывал рубероидом доски, скатывал в стопу столбы для будущего забора, и вдруг подошла тётя Нюра и сказала негромко и очень серьёзно: «Молодец, Вова, по-нашему, по-крестьянски, всё делаешь»…
Ранним утром Лидия Евгеньевна провожала Володю на автобус. Было холодно, туманно, они шли по щебенке, и лежащий на обочине огромный рыжий булыжник был насквозь мокрым от росы, и мать, которая еле поспевала за широко шагавшим Володей, вдруг сказала нехорошим, дрогнувшим голосом: «Помнишь, Володь, лето такое же вот было…» и Володя, не оборачиваясь, прибавил шагу, буквально зарычав: «Мать, пошли-пошли, нельзя…», а потом вспоминал это в тайге, алмазным вечером, когда на догорающем бледно-синем небе грозно и прекрасно чернели пучки кедровой хвои, в избушке гудела красная печка, из приёмника неслась сильная и тревожная музыка, и вся жизнь казалась завитой в один ясный и холодный вихрь. Потом, под Новый год, он писал мне об этом в письме, потому что больше не мог хранить то утро, ту дорогу и те слова матери в своей изъеденной воспоминаниями душе.
Ещё одну историю я узнал от самого Володи. Оказывается, однажды Лерочка приезжала с американцами в Глотиху, правда, без мужа, и Володя возил их в зоолого-туристическую эскурсию по своей речке. Понятно, что решился он на такое предприятие, только чтобы увидеть Петьку. Американцы оказались странными, медлительными существами с неясно выраженным полом из-за каких-то однотипных в своей неуклюжести движений и одежды – они были запакованы с ног до головы во что-то яркое и пухло-синтетическое, что, обтрепавшись, принимало гораздо более жуткий вид, чем обычная телогрейка. Неуклюжесть особенно проявлялась при посадке и высадке из лодки. Ездили они на деревяшке. Когда Володя поднимал первый, совершенно безопасный, хоть и с виду бурливый, порог, они напряглись, вцепившись в борта, а после дружно зааплодировали, как до этого аплодировали в Красноярске пилоту после посадки самолёта. Среди Лерочкиных спутников был один немец, от которого Володя перенял словечко «эвакуирен», и они с Витькой целый год его повторяли, когда надо было кого-то пьяного увезти домой или обсуждая предстоящий выезд из тайги. Ещё был парень из какой-то небольшой европейской страны, который поймал здоровенную рыбину, и это произвело на него такое впечатление, что он забыл английский и истошно завопил на своём затрапезном североевропейском наречье.
В Глотихе Володя жил ещё в старом доме, шёл какой-то особо нескладный период его жизни, стройка, беспорядок, как назло сгорела электроплитка, и Леру, которая была вся в своей новой роли заботливого и предупредительного гида, безумно раздражало то, что у Володи мало тарелок и вилок. Она гоняла его к соседям и громко говорила с американцами, всё время как бы извиняясь за Володин быт и вообще за всю русскую жизнь, и была в её тоне некая снисходительная ирония, которая выводила Володю из себя и волновала гораздо больше их личных отношений. Ещё подбавлял копоти Петька, который теперь говорил по-русски с акцентом, всё рассказывал про какой-то мультсериал и сравнивал магазинские цены с американскими, проворно переводя в доллары.
Лерочка торопилась, всё у них было расписано, надо было во столько-то быть там-то, попасть на такой-то рейс и быть на работе в понедельник, в восемь утра, и поэтому придётся перекомпостировать билеты, чтобы прилететь в воскресенье и так далее. Володю это раздражало и при обсуждении планов он специально говорил: «Посмотрим… Как погодка, как водичка, как мотор… пока шер-шевель… два дня туда-сюда, какая хрен-разница, оно обычно так бывает, тише едешь – дальше будешь…» Лерочка бесилась, говорила Володе грубости при Петьке, делала страшные глаза и тут же поворачивалась с милой улыбкой к ничего не понимающим американцам и сообщала, что есть «небольшая проблема».
Была, правда, среди них одна девушка, рослая блондинка с зелёными глазами, короткой стрижкой и большими плечами, которая всё время старалась быть поближе к Володе. Она внимательно смотрела, как он на ходу отчерпывает воду кастрюлькой, как затыкает отвёртку в специальную щель в борту, и когда они стояли в одном очень красивом скалистом месте, и все, напялив накомарники, слонялись по берегу со спиннингами, она долго сидела в лодке, глядя на берега, а потом вдруг взяла кастрюльку и стала задумчиво отчерпывать воду. Потом Володя сажал их на теплоход, идущий в Дудинку, – они хотели посмотреть на самую северную железную дорогу и вылетали через Норильск. Была дождливая ветреная ночь, в луче прожектора проносились рваные столбы дождя, теплоход опаздывал, капитан даже не подошёл к берегу и раздражённо торопил посадку по судовому радио. Володя погрузил их за несколько рейсов и на последнем привёз эту самую Энн, Лерочку и сонного Петьку, и перед тем как подняться по трапу, Энн вдруг бросилась к нему на шею и заплакала. В это время теплоход загудел, заработали винты, Володя поцеловал Лерочку и Петьку, они поднялись, и матрос кинул отвязанную верёвку. На берегу Володя вытащил свой «крым» и, поднявшись на угор, всё глядел на уходящий теплоход, напоминавший светящийся кусок города. Утром всё стало на свои места, и только дико было, вернувшись с рыбалки, смотреть на лодку-деревяшку, в которой ещё валялись какие-то яркие клочки, пластиковая бутылка, обёртка от жвачки. Вскоре завернул ураганный запад и вымел из лодки всё подчистую вместе с Володиной любимой кастрюлькой.
На следующий год эти американцы уже без Лерочки поехали на Камчатку, и там один из них разбился, сорвавшись с обрыва. Он повредил позвоночник, но остался жив, и их долго не могли вывезти сначала из-за погоды, а потом из-за загвоздки с горючим. Две недели они просидели в захолустном аэропорту, и один из них в особо трудный момент в сердцах выкрикнул: «I̕m fed up of that fucking country!»[2]
За «экскурсию» Володе заплатили
