все знали что делать, постоянно что-нибудь случалось, то завзверофермой жаловалась, что остяки стащили во время разгрузки мешок кормовых дрожжей, то выяснялось, что кончается солярка, и была осень, а в район ещё не завезли топливо, и промхозная самоходка с горючим пробилась на мирновском перекате, то молодой дизелист перегревал новый дизель и это грозило разморозить теплотрассу и прочее, и прочее, и прочее.
Ясным деньком, когда по прибитому ветром ледяному крошеву бежали ровные ряды волн, вдруг прилетел начальник, и на этом же вертолёте забрасывали Володю в тайгу. У него всё уже было готово, правда, когда взлетали, Барин, молодой кобель, вместе с верёвкой, как дельфин, выпрыгнул в открытый иллюминатор, и Володя видел сквозь снежную завесу уносящегося со всех ног кобеля и перекошенные хохотом лица мужиков. Потом вертолёт набрал высоту и взял курс на северо-восток. Горело ослепительное солнце, синела надвигающаяся масса гор, внизу обрывалось скалистым откосом реденькое полотно тайги, и сиял снегом поворот Голдоикты с тенью вертолёта и блеснувшей полой середкой, и шевелилась крошечная фигурка Володиного напарника, Витьки, подныривающего в курье прогон для сети. Вертолет сел на косу, Володя взял понягу и поднялся в избушку, а потом подошёл Витька – уже весь пообношенный, диковатый, с мятой клочковатой бородой, и они обнялись, повалились на снег под лай собак, а потом пили спирт под чировую строганину, громко рассказывая каждый своё, и всё было настолько прекрасно, что через несколько лет такой жизни между этим Володей и человеком, который сюда когда-то приехал, было уже совсем мало общего.
Поначалу хватало глупости, о которой он рассказывал с особой безжалостной неспешностью. С напарником Витькой они охотились «в одну котомку», в первый год на первой проверке им попало хорошо соболя. Погода стояла дождливая и тёплая, вдобавок они ещё не переделали капканы на очепы, и часть соболей постригли мыши, и стояло тепло и надо было обязательно ободрать этих мокрых, пованивающих соболей, вырезать постриженные участки и зашить мельчайшим стежком, прежде чем посадить на пялки. Володя по вечерам читал Достоевского и в два часа ночи он честно зашивал соболя, и ему гораздо больше хотелось дочитать «Идиота». Разговор их с Витькой зашёл о жестокости охоты, и Володя вдруг зачем-то сказал, что то, чем они занимаются, – по-самому большому счёту грех и что думающий человек не может этого не понимать. Витька сделал последнее движение ножом, звучно шмякнул длинную, как плеть, соболиную тушку о пол, отложил снятую шкурку, вытер нож о кровавую тряпку, расстеленную на коленях, и, глядя в глаза Володе, сказал: «Так ты какого тогда хрена в лес пошёл?»
Придя с охоты, охотники пилили дрова для посёлка и возили сено, весной рыбачили на звероферму, а летом ставили сено для промхозных коров. Позже, когда промхоз зачах и охотники разбежались на аренду, тепло и радостно вспоминались эти дружные времена. Были все тогда молодыми, неженатыми, помешанными на тайге и охотничьем братстве. К Володе как-то приехала мать, белейшей ночью он снял её с теплохода и положил на раскладушке, и тут вошёл, грохотнув в сенях пустой канистрой, Витька и, по-хозяйски перешагнув через мать, принялся будить Володю – ему, кажется, была нужна лодка. Володя вспоминал об этом с какой-то почти нежностью, так много значила для него обстановка того бескорыстного товарищества, когда в любое время ночи к тебе могли ворваться мужики с бутылкой, вывалить на стол пласт малосольной осетрины, а ты должен был вскочить как ни в чём не бывало и быть хозяином столько, сколько гости пожелают.
Володина мать тогда долго не могла прийти в себя и всё пыталась закрывать дверь на крючок. Витька ко всем словам прибавлял суффикс «ище», голова у него называлась «реповищем», стакан, понятно, «стаканищем», а когда он пришёл будить Володю, то сказал что-то вроде: «Хорош массу топить, вылезай из гнездовища!»
Забрасывались они на охоту вместе и вместе выбирались, встречаясь в общей избушке. Витька вваливался с белой бородой, пропахший бурановским выхлопом, необычайно бодрый и энергичный, и сходу начинал балагурить, нести всякую околесицу и рассказывать анекдоты про своих собак.
В деревне он был совсем другим. Отмытый, домашний, он сидел на низкой табуреточке, куря в печку, по нему, как по дереву, лазила дочка, и он что-то говорил ей сердитым голосом, теребя её пушистые волосы и на самом деле бесконечно млея. Володя обычно заходил к нему вечерком, натоптанная тропинка со следами гусениц пересекала засыпанный снегом дощатый тротуар, который отдавался гулким звуком, и вела к чисто огребённому Витькиному двору. Валя сосредоточенно накрывала на стол, ставила молоко, пельмени, бруснику. Витька притаскивал с улицы скрипучую парящую охапку поленьев и, пнув кошку («Брысь, Читовище!»), сваливал с костяным звуком у печки. Однажды он сказал: «Что-то мать такое вчера отчудила… а, вот, вспомнил: сначала сидела-сидела, а потом вдруг говорит: «Вовке жениться надо».
Жену Витька любил, несмотря на все показные препирательства, которые были обязательной частью их дружной жизни. Обнаружив под осень возле дизельной кучу грибов, он говорил Валентине: «Давно уже насолить надо было. – И с деланным возмущением рычал: – Ни хр-рена бабы шевелиться не хотят!», на что Валентина мгновенно отвечала: «Мужики прям все исшевелились!», а маленькая Катька ещё долго хмыкала, сотрясаемая приступами смеха, представляя всех деревенских мужиков одновременно лежащими на диванах и нервно, будто их едят комары, шевелящими то руками, то ногами.
Когда разбирали промхозных коров и делили покосы, Володя терзался и не знал, что делать: он был единственным из охотников, кто не держал корову.
Володя всё что-то строил, отгрохал огромный сруб, и многие мужики пожимали плечами: «Куда тебе такой?», но он всё рубил и даже ухитрился покрыть перед самой охотой, а когда начальник спросил, оставлять ли на него дверные и оконные блоки, ответил: «Никаких блоков, всё сам буду делать». Действительно, всё – и блоки, и рамы, и русскую печку, и лавки, и здоровенный стол, чтоб усадить всех мужиков, – всё он, в конце концов, сделал сам, а я всё вспоминал, как он говорил эти слова: «Сам всё буду делать». Негромко и с какой-то светлой обречённостью.
Давно уже не было у него того напускного напора, котором ему так нравилось удивлять Зайцева, будто вся та жизнь, его самого так когда-то поразившая, прошла с поверхности в самое нутро души и засела там навек. Виделись мы редко, и с каждым годом всё заметней было, как темнеет выдубленная морозами кожа вокруг глаз и от этого взгляд становится тоже каким-то тёмным, как когда он поднимает брови, сминается в гармошку его
