половинка поперечной пилы, чайник, и я решил заночевать. Запалив что-то вроде нодьи, я задремал под телогреечкой. Дул ветер, со скрипом терлась о сосну сухая елка, а я лежал, скрючившись, лицом к костру, лицо жарило, спина подстывала, и всю ночь я чувствовал этот холодок в пояснице, и всю ночь виделась мне голая озимь, и снилось необычайное и прекрасное стихотворение про это поле, которое я всё пытаюсь укрыть своей телогрейкой, а её всё не хватает, а поле мерзнет и мне его жаль, и жаль не только именно это поле, а вообще все российские поля, которые я пытаюсь изо всех сил укрыть, и при этом фуфайки не хватает даже на мою спину… Когда я проснулся под утро, измотанный и обессиленный своей ночной заботой, тихо и медленно валил густейший снег, шипя на прогоревших и похожих на кости бревнах, белея пушистой колбаской на рукоятке воткнутого топора и белым полотном укрывая ровное и тихое поле.
Я шёл домой по белой дороге, чернел лес, время от времени, не выдержав кухты, подгибалась еловая ветка, шёл мимо изб с белыми крышами, засыпанных огородов и мохнатых от снега репейников, и дома, ожидая, пока протопится печка, лежал на кровати, видел белую дорогу, дрогнувшую еловую ветку, и думал: если бы Лерочка меня не оставила, сколько бы я всего не пережил и не узнал, как до сих пор не знаю, способен ли счастливый человек понять всю грусть и глубину родной природы.
Несколько раз я ездил ненадолго в Москву. За это время Володя с Лерочкой поженились, и это как-то и отрезало надежду, и вызвало злорадство, мол, сейчас-то вам даст жизнь прикурить, а то ишь, любовь у них… В Москве я безрезультатно пытался пристроить несколько своих рассказов и стихотворений. Потом приехал обратно, и всю весну и лето проработал с Иванычем. Мы срубили баню для дачников, запаслись лесом, который вытаскали трактором с берегов Меры (по ней тогда ещё был молевой сплав), напилили огромное количество дров, а летом рубили из того же леса колодезные срубы и рыли колодцы по деревням – то дачникам, то бабкам.
Колодцы в нашей пересечённой местности – это целая поэма, в сухом, стоящем на бугре Кострове они глубочайшие, а в низине меж Хлябишиным и Бурашами колодец совсем низкий, чёрная вода там стоит почти вровень с землёй и черпают её привязанным на цепочке домашним ковшиком. Несмотря на всю землекопскую трудоёмкость, есть что-то радостное в колодезном деле, помню бабку с дедом, которые, как дети, сидели над свеже опущенным срубом колодца, задрав зады, и, окая, вскрикивали: «Во, жила пошла! Во, жила пошла!», и действительно было видно, как сквозь белую и мутную воду плывуна синим бугром пёрла чистая вода жилы.
Никогда так ярко не ложились на душу воспоминания, как в ту пору – будь то сухая неделька в начале августа, луг, мошка, и возле своих коров неподвижные мужики в кепках и их безобидный, высушенный ветерком и зноем матерок, или утро после дождя – всё влажное, в мокрой листве бодро заливается дрозд и широкая яркая радуга не где-то далеко на горизонте, а совсем рядом струится на лиловом фоне вспаханного под озимь поля. Или сосновый посёлок, куда мы ездили за досками, и особенно острый после дождя скипидарный запах опилок, и громадная пилорама с горами пиломатериала, или то чувство, которое испытываешь, работая на верхушке сруба, подгоняя потолочные балки или устанавливая стропила, когда дует ветерок, и даже само слово «обрешётка» тоже будто такое же сквозное и ветреное, и то как хорошо видно всё сверху – излучина реки, кудрявые кусты, дорога и поле со стогами, какими-то особенно выпуклыми и игрушечными в ясный день ближе к вечеру, и то всеобъемлющее чувство, когда не меньшим верхом совершенства, чем стихотворение Пушкина, кажется новый дом или вывешенные по отвесу ворота.
Осенью я засел за прозу, и что-то стало понемногу ворочаться и получаться, и к Новому году отвёз в Москву несколько рассказов, которые вскоре были напечатаны в известном журнале, а потом вернулся в Грибаниху, где меня уже ждали цепи, топоры и долота. Но при всём моём упоении строительными работами особого покоя на душе не было – и, выбирая паз, я краешком души всё равно переживал о том, что в это время мог бы придумать рассказ, который уже никогда не придумаю, а потом, когда наступала долгожданная осень, всё не мог заставить себя сесть за стол, всё чесались руки и просила выхода мощная и не зависящая от меня инерция работы, и я то хватался переделывать табуретку, которая теперь бесила безграмотностью своих шиповых соединений, то зачем-то сворачивал жестяную печку, то шёл в лес и валил берёзу на топорища. Потом с великими мучениями усаживался за стол, но, даже настроясь и погрузившись в самую толщу работы, не мог тем же краешком души не отмечать противоестественности столь длительного сосредоточения на собственном внутреннем мире. После нескольких месяцев такого сидения я доходил до совершеннейшей ручки, и мне хотелось вскочить на мотоцикл, забить люльку водкой и нестись сквозь метель куда глаза глядят.
Так выработалось некое подобие жизненного ритма на несколько лет: с весны я, как проклятый, занимался строительными работами, с осени садился в Грибанихе за стол и сидел за ним до полного отупения, а к Новому году или к февралю ехал в Москву пристраивать рассказы, и там встречалась какая-нибудь похожая на Лерочку девица, отношения с которой под конец моего пребывания доходили до такого невыносимого состояния, что мой отъезд на плотницкие работы я воспринимал как спасение.
И всё так и неслось какой-то расхристанной электричкой, и летели версты жизни, и все поворачивали, как им надо, и всё время хотелось остановить их, и не получалось, и Лерочка с Володей всё не разводились, даже несмотря на ребёнка, и не встречался на пути мудрый старец, и всё яснее становилось, что никогда у меня не будет запирающегося на ключ кабинета.
6
Володю я увидел через восемь лет. За это время я написал изрядное количество рассказов и столь же изрядное время потратил на их издание, требовавшее постоянного присутствия в Москве вблизи редакций. Всё давила, не отпускала история с Лерочкой, и, пытаясь выбить клин клином, я влезал несколько раз в несуразные любовные истории, но никакого выбивания не получалось, и новая, ни в чём не повинная девушка застревала бесполезным дополнительным клинышком в моей треснутой жизни, а Лерочка продолжала сидеть с пущей прочностью.
Были женщины красивые почти
