автобус, мы ещё долго вспоминали эту сказочную пару.
На обратной дороге за окном поезда мелькал ельник, белый бугор поля с деревней, поезд объезжал поле, деревня, казалось, вращалась на месте, и снова налетал чёрный ельник, а за ним переезд с трактором, и мы сидели у окна с осоловелыми лицами, и в Москве долго казались никчёмными и неприятными и шум, и мягкость городской жизни. Однажды, приехав рано утром, мы у вокзала встретили слепую старушку. Хватаясь за воздух руками, она кричала бегущей толпе что-то непонятно-истошное. Она вцепилась Володе в рукав фуфайки, и до нас дошёл смысл её крика: «Сынок, сломи мне палочку!» Мы выломали ей прут из куста на газоне, дали денег, и я заметил, что после этого Володин глаз косил особенно сильно. С нищими у Володи были особые отношения. В детстве они с бабушкой ездили в Прибалтику, и, промозглым вечером гуляя по Вильнюсу в ожидании поезда, он набрёл на православный храм. У ворот, склонив лысую голову с редкими прядями, сидел одноногий русский инвалид, с которым Володя долго говорил – о чём, он мне не сказал, да и вряд ли помнил.
Засыпая, каждый из нас видел медленно падающий снег и черную воду Меры, слышал грохот поезда, гармошку, а на другой день, условившись встретиться по пути в университет, мы вдруг молча сворачивали на боковую дорожку и через несколько минут сидели за столиком с двумя кружками пива и сквозь стеклянные стены видели, как сыплется косой задумчивый снежок на старые лиственницы сквера. Гранёный объём кружки приятно тяжелил руку и чуть щекотал губу сколышек на холодном стекле. Нам приносили яичницу, мы выпивали ещё по кружке и все обсуждали виденное, думали, как и что сделаем в следующий раз, и потом шли на лекции, и по дороге Володя вдруг говорил о том, какая сейчас осень на севере Иркутской области и, как бы он заготавливал хариуса и бил птицу на приваду, если бы был промысловиком. Примечательно, что все экзамены Володя сдавал на «отлично».
2
…Та осень выдалась необыкновенно ясной и студёной. На праздники вместе с Лерочкой и Володей мы поехали в Грибаниху. Собираясь в обед, я не управился со студенческими делами и отправил их вдвоём, сам поехав на вечерней электричке. Двухвагонный поезд, на который надо было пересесть в узловой станции, отправлялся ночью, и, чтобы не ждать его, я сошёл на другой станции и сел на автобус. От конечной остановки до Грибанихи было часа два ходу, и я предвкушал бодрые потёмки дороги и то, как удивлю Володю и Лерочку, ввалившись к ним голодным и разгорячённым ночной ходьбой.
Это был старый бензиновый автобус с зелёными огоньками на закруглениях крыши, продавленными сиденьями и большим, прямо стоящим рулем, который, задрав локти, широко ворочал пожилой водитель в кепке. Неслась освещённая фарами дорога, наливалась яркой платиной вывеска с названием деревни, клубилось облако тракторного выхлопа, пронзённое синими лучами, и, метнувшись, быстро сокращались движущиеся тени от комьев мерзлой земли по краям дороги. Когда я выходил из автобуса, в лучах фар косо сеялся еле видимый иней.
Пройдя версты с две, я вышел на большое поле, в темноте сизое от снежной пудры. Справа мерцала огнями деревенька, а слева темнел лес, до которого я вскоре дошёл. Я долго бродил, треща кустами, по опушке, но несколько найденных мною дорог оказались не теми. Я прошёл по одной из них, но она вывела на незнакомую вырубку, я вернулся к полю, сгреб остатки соломы на остожине, достал из рюкзака одеяло и лёг на спину. Пахло холодом и сеном. Собаки лаяли в далёкой деревне.
По небу плыла с юго-запада еле видная перистая рябь, по ней быстро двигались в противоположную сторону узкие облака, вскоре всё это разошлось, разъехалось, и ошеломляюще близко засияли надо мною звёзды. Хорошо было засыпать на краю этой студёной пропасти, думая о Лерочке, чувствуя на лице холодный и устойчивый ток ветерка. Правда, спал я плохо, ворочался, подмерзал, а под утро на далёкий край поля сел табунок уток и они перекликались так таинственно и прекрасно, что, не в силах уже лежать, я встал, зашёл в лес и дождался рассвета у костра.
Утром протяжно лаяли собаки в деревне, где-то далеко шёл поезд, и поле было совершенно серебряным от инея. Дорога оказалась гораздо левее, я быстро нашёл её и через полтора часа подошёл к Грибанихе. Из трубы шёл дым. Дверь открыл заспанный Володя. Лерочка сидела за столом в халате и пила чай с шоколадкой. По какому-то стремительному, почти неуловимому округлению её глаз я понял, что произошло что-то такое, что уже необратимо изменило жизнь всех нас. По тому, как она говорила: «Кузя (моя фамилия Кузнецов), мы тебе здесь все сковородки отчистили», по этому «мы», ещё почему-то мне почудилось, будто за эту ночь унеслись какие-то немыслимые версты жизни. Лерочка улыбнулась, встала мне навстречу, протянула руки. Володя был особенно благодушен и разговорчив и налегал на водку с какой-то обреченной бесшабашностью – встречалась такая водка в русском захолустье – в поллитровых бутылках без плечиков, со смятыми, косо наклеенными этикетками.
Мы все пили эту водку, закусывая рыжиками, ночью Лерочка щедро целовала меня своими прохладными губами, а через две недели ушла от меня к Володе Уварову, и я, бросив учёбу, уехал в Грибаниху, где и пробыл с краткими выездами в Москву до весны.
3
Бывает, в мимолётном запахе помещается целая полоса жизни, в одной мелодии – город, а есть лица, замечательные какой-то родной и одновременно далёкой красотой, в которой сквозит и волжский простор, и осенняя лесная даль, и дым готовящихся к зиме деревень. Однажды весной на заливном лугу возле Меры я встретил такого мужика. От земли шёл ледяной дух, на кустах висели пучки грязного мусора, одинаково причёсанные течением. Вода была очень высокая, и Николай, так его звали, стал сходу рассказывать про то, как у него унесло подпоры от зарода, и про новый покос, который он расчистил неподалёку от этого места после долгих препирательств с начальником.
Его раскрасневшееся лицо было так прекрасно своей непреходящей хозяйской заботой, и солнце так золотило его тёмно-русую бороду, на поверхности которой выпукло выделялись крупные жёлтые волоски, а спокойная синь его глаз была так перемешана с окрестной синевой весеннего неба и холодной синью речной воды, что хотелось всё бросить и немедленно начать ловить плавной лес, пилить дрова, рыбачить сетями в старице, ставить сено и менять бортовую трактору.
Я шёл по
