Андрею почудилось что-то очень знакомое, и, подымаясь в каюту, он был почти уверен, что мужичок этот, не кто иной, как испитой и постаревший Харлашкин, его товарищ по школе. Полежав в каюте, Андрей, понимая, что не успокоится, пока не найдёт его, до вечера пробродил по коридорам и палубам в бесполезных поисках. Его знакомый исчез, не было его даже в ресторане. К вечеру Андрей успокоился – оставалась ночь, день и на следующую ночь, под утро, он должен был приехать.
Утром он проснулся в девятом часу с ощущением, что самый трудный, вчерашний, день позади, и больше не смотрел на часы, а спокойно сидел в каюте, глядя на берега. Он пообедал в ресторане, полежал в каюте и решил спуститься в буфет купить чего-нибудь с собой в Бахту. Он прошёл мимо зеркал, в которых торопливо бежала навстречу настоящей потусторонняя вода, проворно, сливаясь с ней за обрезом дверной рамы, мимо засиженного дивана с оставленной газетой, взялся за перила и замер: по крутой лесенке навстречу ему нетвердой походкой подымался Харлашкин. В одной его руке была початая бутылка коньяка, в другой – нераспечатанная пива. Андрей подождал, пока тот подымется, отозвал к стеклянной двери и через мгновенье, слыша, как подымается в душе ветер, было утихший вчера, и поддаваясь его неистовому порыву, в котором слилось всё пережитое, и долгая разлука с Енисеем, и этот восхитительно и будто по чьему-то замыслу всплывший Харлашкин, а это был он, уже вёл своего знакомца в каюту, где они пили коньяк, пиво, потом водку, почти не закусывая, и Серёга показывал ему хранящуюся за обложкой измызганного паспорта фотографию жены-эвенкийки с двумя дочками, а Андрей что-то с жаром говорил ему, указывая на пёстрый, крутой и скалистый кряж, проплывающий за окном.
Потом Андрей уговорил Сергея перебраться к нему, они пошли за вещами, вернулись без вещей, но с Сашей, младшим братом Серёгиной попутчицы, у которого был палубный билет и которого Харлашкин по пьяной доброте пустил третьим в двухместную каюту. С Сашей у Андрея нашлись общие знакомые в Бору и Туруханске, они сходили ещё за водкой, потом Харлашкин ушёл к себе, это Андрей уже помнил смутно, потом они ещё пили с Сашей, а когда Андрей очнулся, был уже поздний вечер. Андрей поднялся, включил свет и полез в рюкзак, стоявший развязанным ещё тогда, когда они вошли сюда с Харлашкиным. Денег в нём не оказалось, валялось несколько бумажек среди перерытых вещей. Дверь, естественно, была не заперта, ключ так и лежал у него в кармане. Он пошёл разбираться, но проводница как сквозь палубу провалилась, Харлашкин сидел у себя со стаканом водки в руке и беседовал с незнакомым пассажиром, а Саша, переехавший вместе с сестрой и её ребёнком в третий класс, клялся, божился, предлагал перетрясти свои вещи и вскоре сошёл на пристани Бор. Заходил гладкий молодой человек с удостоверением, задавал вопросы, качал головой, и можно было ещё что-то предпринять, но что-то внутри говорило о полной бесполезности любых попыток.
Теплоход был абсолютно безлюден, только на нижней палубе спали на кулях с картошкой два бича, и каталась рядом пустая бутылка. Андрей в сотый раз вышел на палубу, на этот раз, чтобы определить по берегам, где они находятся, эти места он уже знал наизусть. Дул плотный, мощный, до костей пробирающий ветер, в кромешной тьме еле различались далекие берега, где-то впереди неуютно мигали створы. Впервые Енисей показался Андрею таким огромным и неприветливым. Когда подошли к Бахте, чуть светало. В подлетевшей лодке улыбающийся, ничего не подозревающий Витька держал наготове верёвку.
Экспедиция, которой Андрей теперь был должен деньги, сидела на чемоданах, и он решил продать лес – другого выхода не было. Всё уладилось за сутки, он отвёз деньги и вернулся. Подтащил лодку, накрыл мотор и теперь лежал на своей железной кровати, будто вообще никуда не уезжал. Серел Енисей сквозь пелену дождя, и тарахтел за стеной трактор, забирая последний воз леса. Всё было настоящим – и трактор, и дождь, бивший в лодке по глазам, и мокрые сапоги у порога, и всё прошедшее перед глазами за полгода – синий питерский асфальт с бликом фар на изгибе рельсов, нежно-зелёный парк с вороной, стойко сидевшей на гнезде под весенним ливнем… – всё заявляло о себе ясным и прозрачным языком и просилось в дорогу. Бежал пёстрый лес вдоль поезда, и улыбающийся Виктор Владимирович говорил негромко и спокойно: «Пиши и не жди – не будет у тебя никакого дома».
И била снаружи оторвавшаяся от фронтона доска…
Лерочка
1
Однажды я пошёл погулять по осеннему лесу. Вскоре меня привлёк запах дыма, доносившийся со стороны поля, за которым монотонно гудела кольцевая дорога. У костерка, уставившись в огонь, сидел одетый в телогрейку парень с биноклем на шее. Сам не зная зачем, из какого-то невольного любопытства я вышел к нему, спросил, кажется, который час и что он вообще здесь делает. «Да вот, птаху тут одну пасу», – ответил парень, приложив руку к биноклю. Один глаз его сильно косил. «Птицу, что ль?» – не веря своим ушам, переспросил я.
В ту пору я сам был помешан на хищных птицах и много часов провёл, бегая по лесу с определителем и подзорной трубой. Пяти минут было достаточно, чтобы мы разговаривали, как старые приятели.
– Меня звать Володей. Пей чай. – Мой новый знакомый, указал на почерневшую консервную банку c дымящимся чаем.
Всё гудела вдали дорога. Володя глянул на часы, подгреб носком сапога в костёр берёзовые листья и, глядя, как они скручиваются и сгорают, сказал, напряжённо щурясь от дыма:
– Черт… Так ведь всё сгорит.
Потом мы вместе учились на зоологическом факультете. Я довольно быстро понял, что мои пристрастия к перепелятникам и чеглокам не имели ничего общего с теми скурпулёзными предметами, которые нам приходилось изучать. На лекциях я зевал и, упустив начало, уже не следил вовсе и на экзаменах хлопал глазами. Преподаватели казались скучными сухарями, не понимающими в природе самого главного. Был, правда, профессор, читавший у нас курс дарвинизма – Иннокентий Александрович Беклемишев. Очень крупный, осанистый, с большим породистым лицом, с седой, разделённой на две острые части бородой, он имел какой-то очень знакомый, классический что-ли, облик, и мне всё казалось, что я его уже когда-то видел. Говорил он зычным голосом с тем особенным артистизмом, свойственным преподавателям старой закваски. Мне нравилось, как он двигается, как крошится о доску мел в его сильной руке, как говорит
